— Егорыч? Здорово, это Федька! — стараясь представить все дурашливым трепом, заговорил дежурный. — Нам бы маленькую машинку, да... Да, прокатиться хотим... — И, видимо, поняв, что треп не подействует на абонента, кинув на меня быстрый взгляд и прикрыв трубку рукой, переменил тон. — Да... Да... крупный лещ... прикидывается шлангом! По розыску, да... Ну, хоп!
Я вдруг сообразил, что крупный лещ — это я! Быстро повернувшись, разглядел себя в зеркале, увидел сияющую лысую голову... Понятно!
— Послушайте, — заговорил я, — полный же бред! Только что побрился... абсолютно случайно! Сами подумайте — будет беглый заново голову брить? На фига ему это! А я вот — только что! Смотрите... попробуйте! — Я провел ладошкой по гладкой коже.
— Ничего, спокойно... сейчас все будет в порядке! — успокаивающе (дождаться бы машины!) проговорил Казачонок.
— Но я же в этом доме живу... Неужели вы не помните меня?
— Да нет... таких не встречал, — с усмешкой сказал Казачонок дежурному, и они, довольные, засмеялись: черт его знает, а вдруг повезет, вдруг действительно попадется крупный «лещ»!
— Да честно — я в этом доме живу! — Я приподнялся.
В глазах Казачонка шевельнулось сомнение — вряд ли преступник будет ссылаться на
— Телефон есть? — Казачонок подвинул аппарат.
Мама поднимает трубку... «Звонят из милиции».
С ее сердцем такие пассажи ни к чему.
— Нет телефона... — пробормотал я.
— Ну, тогда сиди. — Казачонок снова с надеждой взглянул на партнера.
— Да нет, честно. Живу... вот видите — даже в газетах пишу... в сегодняшней вот моя статья! — Я вытащил мятую газету, протянул Казачонку.
Он недоверчиво взял.
— Которая тут твоя?
— Вот... «Потерянный город». — Я показал.
— Чем же это он потерянный?
Казачонок начал читать. Читал он долго, потом поднял на меня глаза... Вряд ли он после этого чтения проникся любовью ко мне: раньше за такую статью давали статью, а теперь распустили, говорил его взгляд. Он стоял, глядя на меня (машина, к счастью моему, все не ехала и не ехала), потом сделал шаг в сторону, открыл дверь в соседнюю комнату. Там Боб со своими опричниками, сидя вокруг стола, играли в коробок.
— Боренька! — проговорил Казачонок.
Боб лениво вышел сюда, за ним, оправляя модные одежки, надеясь хоть на какое-то развлечение, вышли остальные.
— Знаешь у нас... вот такого? — Казачонок кивнул на меня.
— Уж тут я как-нибудь каждого зайца знаю, — снисходительно произнес Боря. — Такого не встречал!
Неужели он не помнит меня? Сколько раз я проходил мимо него! Но, видимо, он запоминает лишь тех, кто представляет для него интерес.
— Говорит — в нашем доме живет... в газетах вот пишет. — Казачонок показал.
— Нет... такого у нас не водится, — усмехнулся Боб.
Да, видимо, я совершил большую ошибку, что не стремился войти в это общество, не подсаживался с подобострастными разговорами к ним на скамейку... Ошибка! Но — поздно исправлять!
— Из какой, говоришь, квартиры? — сощурился, входя в роль сыщика, Боб.
— Да из триста шестой! Из последней парадной! — воскликнул я.
— Так, кто там у нас? Валька вроде в триста первой живет? — Боб повернулся к подручным.
— На рыбалку уехал, — ответили ему.
— Так... что же нам делать? — Боб, поигрывая каким-то ключом, по-хозяйски расселся на скамье, но Казачонку это не слишком понравилось, у него, видно, были и другие важные дела.
— Так, слушай сюда! — легким нажимом тона давая все же понять, кто тут главный, произнес Казачонок. — Сходи с клиентом, куда он покажет... и если окажется — врет, веди обратно!
Борис, слегка оскорбленный, лениво встал, пихнул меня в плечо: пошел!
Он вывел меня на улицу. Еще двое подручных последовали за нами. Да, жалко, что мы с ним не сдружились — сейчас бы шли, непринужденно беседуя. А так меня явно вели — прохожие оборачивались, смотрели вслед. Да, предел падения — идти под конвоем Боба, который — что самое жуткое — чувствует свое право командовать мной! А если мы так войдем к маме! Я рванулся... Боб сделал подсечку почти так же четко, как Казачонок, и так же попытался накрутить мою куртку на кулак, но то ли из-за моего отчаяния, то ли из-за ветхости ткани я вырвался, оставив клок в его кулаке. Пока я поднимался, оскальзываясь на осколках вара, они окружили меня с трех сторон. Сюда, на грязь, в своей модной обуви они не шли, но как только я выходил с этого пятачка, они били. Лениво и, я бы сказал, беззлобно — просто разминались после долгого сидения, показывали права.
Небольшая толпа с интересом наблюдала.
— Чего этот тут? — спросил тощий с сеткой у солидного с портфелем.
— Да вот... ребятки диссидента бьют, — лениво пояснил толстый.
— А ты почему знаешь, что диссидента? — въедливо спросил тощий, оценив очередной удар.
— Да кого же еще? — пояснил тот. — Видишь — он обороняться совсем не может. Был преступник бы или хулиган — он бы им наддал!
— А... ну да, — удовлетворенно проговорил тощий. — А Боря-боец красиво работает, что ни говори!
...Именно это я почему-то вспомнил, преследуемый по пыльной пустой улице пьяным рыбаком. Воспоминания распалили меня, нервы разыгрались.
— Эй! Профсоюсс!
