Город встретил нас одичало и неприветливо. Давили на психику суженные дикими зарослями улицы, угнетала серость и безликость домов. Зрелище что-то напоминало. Но что? Ах, да! Запущенное имение из «Дикого помещика» Салтыкова-Щедрина. Там, как помнится, помещику надумалось избавиться от крестьян, чтоб мужицким духом не пахло. Через год имение пришло в упадок, покрылось дикими зарослями с воющими волками. Давно немытое тело помещика обросло шерстью, он потерял человеческий облик и вместо речи выдавал мычаще-рычащие звуки. Но на то была его глупая воля – изгнать дух мужицкий. А город никого не выгонял. Люди ушли сами, предав его запустению. Может, где-то в архивах и до сих пор хранятся карточки с именами жильцов по улицам Ленина, Курчатова и другим. Да вот… кому всё это сейчас надо?…
Здесь, на первом этаже – остатки магазина. То ли хозтоваров, то ли электро. А дальше – дом быта «Юбилейный». Какая скорбная ассоциация: мы-то и приехали на юбилей, только печальный.
Дворы заполонены дикой растительностью: трава, кустарники, даже деревья, местами проросшие сквозь асфальт.
О мерах безопасности нас предупреждали на въезде в город:
– Ничего руками не трогать!
– Не ходить по грунту, песку и траве!
– Да почти нигде не ходить!!
Но раз приехали, чего уж беспокоиться?Школа. Четверть века на её порог не ступала нога учащегося. День в день двадцать пять лет назад эти стены в последний раз услышали весёлые детские голоса, окрики вахтёрши тёти Мани или, там, тёти Дуси – «Чё вы тут разбегались?! Вот скажу Марь Иванне!»… А ныне взор угнетает серое, мрачное, истерзанное временем и осадками здание. Привыкшая к зимнему отоплению стена со стороны дворового фасада не выдержала перепадов температур и рухнула, как после бомбёжки, оголив перекосившиеся лестничные марши.
Каждый из нас мог наведаться домой, на квартиру, если в таковой проживал до аварии. Не для того, чтоб чего вывезти. «Всё уже украдено до нас!» [31] – пошутил кто-то из группы. А так, предаться нахлынувшим воспоминаниям, заглянуть в угол спальни, где стояла детская кроватка, по-мазохистски скребануть душу мыслью «Эх, как же было хорошо…», если сейчас стало хуже. Я не отрывался от группы и в общагу к себе так и не заглянул. Не тянуло. Вот что значит не своё, временное. Ладно, может, на тридцатилетие зайду…
Очень трогательно выглядели списки жильцов многоэтажек. Десятка три фамилий. Кто они, эти люди? Куда их занесла судьба? Живы ли? Гавриловы из десятой квартиры, Мустафаевы из седьмой… Мои фантазии прерываются кем-то из группы. Гордо-ностальгически тычет он пальцем в строку со своей фамилией:
– А вот и я! Видите? Седьмой этаж, квартира тридцать два. Милости прошу к нашему шалашу. – И жестом приглашает в неработающий лифт.
– А что наливать-то будешь? – подхватывают шутливый тон остальные.
– Наливать будем в кабинете зампреда, – с напускной серьёзностью замечает Пухляк и косится на Эсаулова. Тот принимает условия игры и притворно-официозным тембром чеканит:
– Только в приёмные часы!
Возражений нет, и, завершив экскурсию по местам довоенного проживания, группа направляется к ратуше.
