– Пусть предохраняются. Научите ее, если сама еще не умеет. Ну а если вдруг что в этом смысле случится – ничего не попишешь. Будет аборт делать. И тут уж как миленькая к врачу побежит. Будем как скала стоять. Этого Арсения – временно – мы потерпим. А вот ребенок от него нам точно не нужен.
Все счастливые семьи счастливы по-своему. И одновременно несчастливы – тоже.
Так переиначил Арсений Челышев изречение Льва Толстого.
Ему казалось – переиначил со знанием дела. Потому что вот уже несколько месяцев они жили с Настей Капитоновой вместе. В незарегистрированном, гражданском браке. Своей семьей. Иногда, бывало, несчастливой, но чаще – счастливой.
Они сняли комнату в коммуналке в Измайлове, на Пятой Парковой. Сеню взяли работать в «Советскую промышленность» на полставки. Взяли охотно, и он там трудился – аж пар из ушей шел. «Надо же и заработать что-то – маленькая, а семья…» Вот он и зарабатывал. Выходило на круг у них с Настей рублей двести пятьдесят в месяц: его зарплата, да гонорары, плюс две стипендии… На взгляд Арсения – огромные деньги. На взгляд Насти – сущие гроши. Из-за денег, в основном из-за Настиного мотовства, в семье частенько происходили раздоры – заканчивались они, как правило, бурным примирением в постели.
Ни он, ни она и подумать не могли, что короткий период, проведенный ими вместе в сталинской съемной коммуналке, они оба будут вспоминать как самые светлые деньки в их жизни…
…В старый двор, занесенный снегом, въехала черная «Волга» с антеннами. Редкие прохожие провожали машину удивленными взглядами. Сюда, в Измайлово, на черных «Волгах» обычно не приезжали.
Первым вышел шофер. Он открыл пассажирскую дверь и помог приехавшему – широкоплечему старику – выбраться на скользкий тротуар. Затем достал из багажника здоровенную картонную коробку.
– Второй подъезд здесь, Егор Ильич, – угодливо сказал он хозяину.
– Спасибо, Илья, – царственно откликнулся старик.
Маленькая процессия вошла в дом. А вслед им зашелестело: «Кто такие? К кому?!»
…Насти дома не было. Отправилась по магазинам.
Но Сенька знал: магазинами дело не ограничится. Насте быстро надоест торчать в очередях за кефиром, маслом и вареной колбасой. Она махнет на Измайловский рынок – за вкусненьким. Притащит парного мяса, яркой зелени, мороженой хурмы, веселых мандаринов. Не успокоится, пока всю Сенькину зарплату не растратит. А когда явится, веселая, румяная, освеженная морозцем и покупками, протянет: «Посмотри, какой я тебе вку-уснятины накупи-ила!» – у него язык не повернется корить ее за безудержные траты. Что делать, привыкла Настька к «мажорству». Приучили ее жить на широкую ногу, и уж в чем, в чем, а в еде не знать отказа. И цены деньгам не знать. Поэтому ругать ее за транжирство – абсолютный бесполезняк. Только ссориться по пустякам. Лучше сесть и написать очередную бодягу для газеты. Бодягу, за которую заплатят рублей пятнадцать-двадцать гонорара. Вот и будет компенсация Настиной растраты.
Сеня заправил бумагу в портативную машинку «Эрика». «Эрика» была единственной вещью, которую Настька взяла с собой из родительского дома. Ну, не считая, конечно, платьев, джинсов и косметики.
Сеня закурил: с греховным удовольствием затянулся бешено дорогим «Кэмелом» (рубль пачка!). Неделю назад вернулся из командировки – был в страшной глуши, в Ульяновской области. Там в сельпо обнаружились залежи фирменных сигарет: еще, видать, из тех, что к Олимпиаде закупали. А курить пижонский «Кэмел» в далеком селе оказалось некому…
Вспомнил, что Настька ругается, если он курит в комнате, – схватил машинку и перебазировался на кухню. Поставил машинку на стол, со вкусом покурил…
«Главное – это яркое начало, или, как там Эженова мать нас учила, «лид». После классного «лида» читатель любую лажу схавает».
Налил из графина воды, попил, покружил по кухне. Ну вот – нормальный творческий уют: машинка, пепельница, водичка…
Сеня застучал по клавишам.
Тут грянул звонок в дверь.
Ни секунды не сомневаясь, что вернулась из магазинов Настька, Сеня бросился открывать дверь.
Распахнул.
На пороге стояли двое мужчин.
