И неважно, как я оказалась здесь. Лучше не вспоминать о том, как отчаяние гнало меня сюда. Как я пыталась убежать от боли. От нее не убежишь. От нее не спрячешься.
Можно тупо смотреть в землю, наблюдая, как она забивается все дальше под ногти.
Или можно лежать дома.
Боль – она везде.
Боль стала моей Вселенной, всепоглощающим пространством. Она проникла во все – даже в неодушевленные предметы. И еще – она темно-красного цвета. А также обладает массой характеристик: колющая, режущая, терзающая, отравляющая, ноющая. Иногда боль меняет свои характеристики, иногда – сочетает их.
И во всем виновато сердце.
Из-за того, что оно внутри, я не могу просто вырвать и выкинуть его. Особенно ночами. Чаще всего я хочу вырвать сердце именно ночами.
Иногда становится так больно, что терпеть невозможно. И тогда я кричу. Если рядом со мной кто-то есть – я ухожу подальше и кричу. Потому что мне очень больно.
А сейчас мое тело находится где-то в парке. Душа болит, и потому в парке не находится.
Здесь уже растаял снег. Частично растаял.
Я перепачкала всю свою одежду, потому что в очередном приступе отчаяния села на эту землю и начала перебирать ее руками, копать небольшие ямки и обратно забрасывать их землей.
Марк отобрал у меня все возможности.
Он даже не позволил мне умереть.
Он кинул меня обратно в жизнь, принимать которую я не хочу и даже не знаю, примет ли она меня.
Я каждый день отсчитываю дни.
Но мне больно.
Мне очень тяжело.
Хуже всего – что я иногда виду перед собой его лицо. Оно всплывает само собой, без всяких на то причин. Я вижу его глаза, полные нежности и заботы. Я помню, каким было выражение его лица до того момента, как я потеряла сознание у него дома. Как я могла так глупо потерять последние секунды, что могла бы любоваться им?
Его последний взгляд излучал любовь. И когда в голову приходила мысль, что Марк любит меня, я загибалась от боли.
Я не должна думать, что он любит меня. Что он где-то есть и любит меня. Это дает мне напрасную надежду, которой у меня нет.
Если я начинала думать о будущем, то некто внутри меня царапал сердце, проводя по нему чем-то острым. Потому что будущее было темно-красного цвета боли и являло собой бесконечность, в которой никогда и ничего не будет.
Никогда и ничего не будет!
Я больше не почувствую аромата Марка, вкуса его губ, не услышу заветный шелковый голос. Я больше никогда не увижу его.
Задыхаясь от безысходности и никчемности будущего, я резко вскочила, поднимаясь с земли. Боль продолжала терзать меня и почему-то гнала вперед.
Вернувшись домой, я снова разрыдалась. Я уже так устала плакать. Слезы не успевают даже высыхать. Красные, превратившиеся в щелки, глаза постоянно болят и пылают. Холодные компрессы не помогают – они тут же становятся горячими и намокают от слез.
Мне нужен Марк. Мне очень нужен Марк.
У меня постоянно такое ощущение, будто я умираю, но никак не умру. Я так измучилась.
Неужели моим мукам никогда не будет конца?
Я бы с радостью приняла на себя все физические мучения, чтобы они заглушили душевную боль. Самые страшные муки – это ничто по сравнению с там, что я испытываю сейчас.
Мамы дома не было – к счастью, она уехала в командировку. Я могла страдать так, чтобы этого никто не видел. К вечеру слезы высохли. И даже переживая всю боль с прежней силой, я не могла заставить себя заплакать. Все, что я видела вокруг, казалось мне картинкой, которую я долго воспроизводила в своем сознании.
Слезы высохли, и больше я не плакала. Я старалась терпеть боль. Постоянно ее терпеть. Сердце кричало и разрывалось на части, но я молчала. Сердце рыдало навзрыд, и я молила Бога, чтобы оно остановилось. Я мечтала найти что-то, что могло быть хоть ненадолго заглушить крики души, чтобы я могла отдохнуть.
Зайдя на кухню, я равнодушно оглядела, что там было. Почему-то больше всего мне понравился нож. Взяв его в руки, я осторожно осмотрела его. Черная рукоятка и блестящий острый металл.
Жаль, что я не могу воспользоваться этим ножом так, как мне хочется. Тысячи, миллионы таких ножей режут меня изнутри, причиняя немыслимую боль. Они тычут и колют сердце, и оно, истерзанное, замученное, принимает на себя все больше и больше боли.
– Сердце, не плачь, я же не плачу, – умоляла я.
– Как больно… – шептало оно мне в ответ.
– Мне тоже. Вот, смотри! – Я крепче сжала черную рукоятку, и нож прошелся по руке, разрезая ладонь. – Мне тоже больно.
Ровная диагональная полоса проступила на ладони, а сразу после того, как я извлекла из раны нож, оттуда полилась кровь. Красная, как цвет моей боли.
Я наивно хотела доказать сердцу, будто бы телу тоже больно. Но я лишь доказала, что тело совсем ничего не чувствует.
Может, мне нужно расковырять эту рану, чтобы я ощутила хоть что-то, кроме душевной боли?
Сжимая ладонь, я выжимала из нее кровь и убеждала себя, что в ладони я чувствую боль. Но это была неправда – никакие раны на теле не перекроют собой раны в душе.
Я как-то медленно реагировала на происходящее – даже не сразу спохватилась, что испачкала кровью половину кухни. Лучше бы я занялась самоистязанием где-нибудь над раковиной.
