Я не вижу лица Бомбодела, но чувствуя, как его руки сильнее сжимаются на моих плечах, догадываюсь, как он должен сейчас выглядеть. Лично меня величие завода уже давно не впечатляет — будучи охотником и, практически, обитая в Безмолвии, я видела пейзажи, гораздо сильнее потрясающие воображение. Громадный карьер, созданный термоядерной бомбой, достигшей земли в самом начале боевых действий, и даже гигантское поселение термитоподобных тараканов, высотой под пять — шесть метров — все это производит на меня гораздо большее впечатление, нежели творение человеческих рук — бункер завода с вздымающимися в небо бурнусами пара от ядерного реактора.
На площади около двадцати квадратных километров, окруженной неприступными каменными стенами, воздвигнутыми пять лет назад, в самом начале войны, раскинулись громадной сетью ангары с автомобилями, комнаты дезактивации и хлипкие метеорологические башни, сметаемые едва ли не каждой ядерной атакой врага. Повсюду сновали люди, от чего завод приобретал сходство с растревоженным муравейником — восстанавливали постройки, уничтоженные пронесшейся над заводом ударной волной. Большинство башен метеорологов валялись на земле, сложенные, словно карточные домики — аппаратуру с них снимали загодя, при первых звуках сирены, поэтому о вышках никто, собственно, и не беспокоился, так как установить эти пластиковые дуры заново было делом не более чем пары часов.
«МАЗ», размахивая стрелой подъемного крана, ворочал тяжелые каменные глыбы, видимо сорвавшиеся с западной стены при взрыве. Два из пяти имевшихся у завода «БЕЛАЗа» спешили к стене с полными кузовами глины, укрепляя внутреннюю насыпь. Работа шла вовсю…
Все еще дымились ракетные шахты в центре укреплений — именно оттуда стартовали ракеты-перехватчики, обдав пламенем из дюз и без того выжженную почву вокруг.
В принципе, я понимаю восторг, охвативший Антона при виде этого людского муравейника — он не видел ничего, крупнее своего бункера, в котором ютится от силы семьсот — восемьсот человек, в то время, как здесь обитают около семи тысяч. При этом, в бункере все лишь живут, а здесь же буквально каждый выполняет определенную работу, отсюда и впечатление, что абсолютно каждый человек завода ежесекундно мчится куда-то, выполняя что-то неимоверно важно и жизненно необходимое для выживания всего города.
То ли еще будет с ним, когда он окажется под землей, где и находятся основные постройки — жилой комплекс завода, громадина ядерного реактора, цеха сборки боеголовок и ракет… Все это, большей частью созданное еще до войны, уходит под землю на глубину более пятнадцати метров, образуя многоуровневую систему ходов…. Черт, ну почему при мысли о заводе так упорно напрашивается аналогия с муравейником? Видимо, сходство и в самом деле есть.
— Вы… Вы давно здесь? — с трудом сдерживая свой юношеский, почти детский восторг, спрашивает Бомбодел.
— Да. — отвечаю я. — Что-то около трех с половиной лет. Юбилеи не отмечала, да и новоселья не праздновала, так что точно не скажу.
— Здесь всегда было так… Так здорово?!
— Нет, не всегда. Стены возвели года три назад, после того, как на завод сквозь его хлипкие ограждения, проникла стая волков. Тогда погибли шесть человек, среди которых был и один из ведущих ядерщиков тех лет. После этого завод и стал отрезанной от мира крепостью… Ну и, естественно, все эти ангары тоже не сразу строились. Прежние наземные постройки, те, что были до войны, разметало первым же взрывом, да и многие подземные пострадали при первой атаке…
— Я видел первую атаку, — говорит Антон, мрачнея, — Я хорошо помню ее. Мне тогда было четырнадцать… Я решил, что это — конец света.
— Так и было. — отвечаю я. — Конец света, начало Черного Безмолвия.
— Века бегунов…
Да что ж тебе приелись бегуны то, а? Прямо как мне сравнение завода с мурашейником… Век бегунов… Век Безмолвия, и все тут! Бегунов слишком мало, чтобы нас можно было считать силой. Будет больше — вот тогда и поговорим, вот только, меня к тому времени в живых уже не будет.
— Оставь бегунов в покое. — как можно мягче отвечаю я, — Как-нибудь еще встретимся с тобой, поговорим на эту тему. А пока — тебе в отдел кадров… Прямо, и за восемнадцатым ангаром — налево, табличка во всю дверь с этой надписью.
— А что такое отдел кадров? — спрашивает он. Нет, не смеется, не издевается, правда не знает.
— Дань уважения прошлому. Одно название, не более того. Место, где тебе встретят и типа примут на работу. Определят, в какой отдел ты лучше всего годишься, пропишут в жилом секторе… В общем, на месте разберешься. А мне пора на аудиенцию к Сырецкому. Поживешь с мое, быть может, тоже станешь у него званым гостем.
Он делает пару шагов в указанном мною направлении. Я стаю на месте, провожая его взглядом. Жду, когда же он обернется, и он оборачивается.
— Спасибо. — говорит он.
— За что?
— За все. За то, что спасли мне жизнь, за то, что показали Безмолвие. За то, что развеяли мою мечту стать бегуном…
