Я не мог позвать их — да и услышали бы они меня? Что я для этих существ, чьи нервы настроены в унисон со сверхъестественной гармонией? Пустяк, отвратительное ничтожество — в лучшем случае слабая тень бесполезной памяти!
Но в глазах, которые я любил больше всего, слезы, хотя губы, которые я любил, улыбаются. И я услышал вздох:
— Однажды ты узнаешь… ты найдешь меня, дорогой!
Шепчущее эхо всех поющих звезд!
Я пришел в себя. Буря утихла. Сквозь разрывы в тучах светило солнце. Вода и воздух были теплые, но после сна неприятные, как выдохшееся пиво. Мы с Деборой плыли на брусе, и мне было все равно. Я закрыл глаза, чтобы снова увидеть тьму и исчезнувшее лицо, услышать песнь, но не смог найти их. Всего лишь сон.
Течение прибило нас к группе маленьких островков. Я был заинтересован — и то чуть-чуть — лишь в одном: нужно было высадить Дебору на одном из них. О себе я не беспокоился. Пен умерла, и с ней ушло все.
Мы выбрались на остров. Два дня и две ночи, рассказывала мне впоследствии Дебора, я был без сознания. Она заботилась обо мне. В беспамятстве я много бредил, она соединила обрывки бреда. И когда я пришел в себя, она знала о том, что произошло на борту «Сьюзан Энн», не меньше меня.
Или даже больше!
Я был удивлен и разгневан тем, что мир не исчез со смертью Пен. Он продолжал существовать, и я ненавидел его за это. Я был почти голым и обгорел бы, если бы Дебора не засыпала меня песком и не накрыла обрывками одежды. Поблизости оказался Малый остров Пальм, тот самый, на котором ловцы губок нас впоследствии подобрали. Тогда я не знал, как он называется, но видел на нем рощицы. Я убедил Дебору оседлать большой обломок ствола и поплыл рядом с нею.
Моя зажигалка дала нам возможность развести костер, и какое-то время мы жили на кокосах и воде. Изредка нам удавалось поймать краба.
Я был мрачен и общался с Деборой не больше, чем крабы, которые бегали по песку при свете луны, подняв, как перископы гномов, на тоненьких стебельках свои крошечные черные глаза. Дебора никак не могла привыкнуть и к маленьким крабам, и к большим «пальмовым ворам», которые по ночам шуршали вокруг костра и со стуком сбрасывали с пальм кокосы, как раз когда она засыпала.
Большую часть времени она смотрела на море и подавала дымовые сигналы несуществующим кораблям, а также разглядывала две нитки драгоценностей, которые зашила в пояс. Когда она упрекнула меня в отсутствии интереса к подаче сигналов, я ответил, что это дьявольский мир, в котором нет ни капли справедливости, иначе Пен не отобрали бы у меня, и, что касается меня, то корабли могут вообще не являться за нами. К тому же, мрачно добавил я, если Деборе предназначено спастись, она будет спасена, и, пожалуйста, забудьте о моем существовании.
Но как фиванские монахи вынуждены были общаться с духами, так и я вынужден был разговаривать с ней, когда она пыталась утешить меня тем, что, по ее мнению, превосходило всякую меру щедрости, — она предложила мне половину своих богатств.
Я выпалил.
— Оставьте себе это барахло! Пен умерла! Майк умер. Мир — это сплошной зеленый яд. А на этот хлам, — я оттолкнул ее руку, — нельзя купить противоядие.
Она спокойно ответила, укладывая ценности назад в пояс:
— Противоядие — это тоже яд. От него вас вырвет, и вы будете здоровы.
Я сказал:
— Бенсон был сумасшедший. Он довел Майка и Сватловых, леди Фитц и Бурилова до безумия. Он завел «Сьюзан Энн» в смертельную западню и погубил ее! Он подверг свои жертвы опасности, которая погубила их. Из любви и верности Пен осталась и погибла вместе с ним! Вот что любовь и верность делают с человеком в этом грязном мире! А у меня — ни царапины, как и у вас, — с ненавистью сказал я. — Почему? Какой в этом смысл?
— Нельзя обвинять Всемогущего, не зная всего.
— Но я знаю все!
— Неужели?
— Вероятно, вы хотите сказать, что Бенсон не был безумен, что он не знал о безымянном корабле и черном колесе, пока нас не принес к ним ураган. Что он не подложил сокровища на остров Рафферти. Что Ирсули и ее призрачные спутники использовали его, чтобы разорвать то, что привязывало их к этому миру. Что сейчас все они вместе с Ирсули наслаждаются плодами своей работы. Ведь так?
Она ответила:
— Провидение направляет наши судьбы. Все предопределено. Вы думаете, что можете делать все, что угодно, в любой ситуации, но не вы создаете ситуацию. Бог создает ее. Мы лишь орудия в руках Всемогущего — поэтому вы и были спасены.
— Значит, я — Божье орудие?
— Вы должны рассказать ждущему миру о том, что видели. Как и предопределено, это вызовет цепь последствий и продвинет вперед непостижимый план Господа.
— Вероятно, вас тоже пощадили из-за незавершенной работы?
— Да! Я должна принести моему Алеку плоды своей добродетели, показать ему, что языческий обычай, из-за которого я пострадала, неправедный.
Я сухо рассмеялся:
— Расскажите все это тем, кто нас подберет, и вас навсегда упрячут в сумасшедший дом.
— Все равно я расскажу.
— Если вам предопределено попасть в психобольницу, — сказал я, — драгоценности у вас отберут, чтобы оплатить лечение. Как же вы тогда что-нибудь докажете Алеку?
