В борт клипера ударило — могучий удар, точно нанесенный кулаком архангела глубин. Клипер наклонился, так что палуба стала левым бортом, а левый борт — потолком.
Корабль выпрямился медленно, но с каждым мгновением двигаясь все быстрее. Пол залила бурлящая вода, снаружи слышалось высокое гудение, словно работала гигантская динамо-машина. Воздух так сгустился, что я с трудом мог дышать. Чьи-то невидимые гигантские руки стискивали грудь, сжимали горло. Неожиданно давление ослабло; корабль затрясся под непрерывными ударами волн, подобных молоту в руке урагана. Между ударами яхта дрожала в такт гудению, которое стало еще выше и продолжалось непрерывно.
Раскрылась дверь камбуза, и оттуда выполз Слим Бэнг. Он что-то крикнул, но я не разобрал слова. Он поманил, и я пополз к нему. И с трудом расслышал: «Хуан… я его нашел в камбузе… Он сильно ранен…» Забравшись вслед за ним на камбуз, я увидел, что он более чем прав. У баска была сломана шея. Первый удар урагана, видимо, ударил его о плиту. Я уже ничем не мог помочь, и попытался пробраться в свою маленькую лабораторию. Там все было разбито и размыто. Я ощупью попытался найти медикаменты.
Показался Мактиг, голый по пояс, лицо и грудь залиты кровью из пореза над левым глазом. Он сказал:
— Быстрее обработайте рану, я должен вернуться к рулю.
Я сделал ему перевязку, как мог. Конечно, следовало бы зашить рану, но об этом не могло быть и речи.
— Каковы наши шансы, Мактиг? Только не подслащивать пилюлю.
— Невелики. Брукс мертв — фок-мачта сломалась и упала на радиорубку. Почти ничего не осталось ни от рации, ни от Брукса. Питерс, второй помощник, и Даффи, тот парень из Нью-Бедфорда, смыты за борт.
— Хуан мертв, — сказал я.
Он скривился, когда я смазал рану йодом.
— Это был хороший кок. Но, похоже, скоро он снова будет для нас готовить.
Когда я закончил перевязку, Мактиг сказал:
— Соберите всех в столовой и задержите там. Дайте Бурилову успокоительное, у него истерика. За ним присмотрит Коллинз, — стюард. И Пен. Сами будьте в передней надстройке, если вас не позовет Пен. Туда и пойдут члены экипажа, если понадобится ваша помощь.
Ураган трепал нас тридцать восемь часов. Иногда наступали краткие периоды затишья, которые были еще хуже грохота бури: это был покой смерти. Но потом ветры снова обрушивались на эти кусочки тишины, и они исчезали. На краткие мгновения море разглаживалось, как будто тут ступала нога архангела глубин, чей кулак ударил нас… а после оттуда начинали бить гейзеры пенной воды, и их немедленно захлестывали волны.
И все время этот сводящий с ума гул, вой ветра и свистящие удары волн.
Тридцать восемь часов — и ураган кончился так же внезапно, как и начался. Но перед этим нанес нам последний, самый тяжелый удар.
Большинство из нас отупело и впало в летаргию от непрерывного гула, яростного движения и ожидания смерти, но Бенсон ни на мгновение не переставал бороться за жизнь корабля, как, должно быть, много раз делал его предок старый капитан Бенсон.
Я слышал крики с кормы. «Сьюзан Энн» развернулась и качалась в седловине меж волнами.
Неожиданно мне пришло в голову, что ураган мог послужить катализатором, которого опасался Кертсон, и что Бенсон слишком долго носил умственную маску. Испытанное им напряжение могло окончательно высвободить ту личность, которой он так старательно подражал, и которая помогала ему убегать от реальности. Он мог утратить контроль и исчезнуть навсегда. Что, если ураган изменил его? С беспокойством я подумал о такой возможности. И мои опасения лишь усилились от слов Мактига.
Было утро второго дня урагана. Мактиг добрался до передней надстройки, измученный и промокший.
— Я думаю, Джим нас вытащит, — сказал он. — И гадаю — может, для него лучше будет не делать этого.
— Странные вещи вы говорите, Майк.
— Не прикидывайтесь глупцом. Вы не хуже меня понимаете, о чем я говорю. У руля слишком мало Большого Джима и слишком много старого капитана.
Я сказал с уверенностью, которой не испытывал:
— Ерунда. Опасность минует, и Большой Джим снова станет Большим Джимом.
Он покачал головой.
— Может быть… а может, и нет. Пен тоже обеспокоена.
Я сказал:
— Тоже — ерунда. На ней сказывается напряжение. Оно на всех нас сказывается. Как ведет себя Чедвик? Я его не видел.
Мактиг улыбнулся.
— Слишком хорошо. Я его ненавижу, но вынужден признать, что в нем есть кое-что.
И с этими словами он вышел.
Если Пен и беспокоилась за отца, мне она этого не говорила. Она помогала мне — море больше никого не отняло у нас, но почти у всех были ушибы и небольшие раны. Пен была рядом, спокойная, ясноглазая, сочувствующая и бесстрастная. Сватловы, оба, чуть не умерли от страха и были совершенно бесполезны; Бурилов — тоже: он напился до беспамятства, поглощая коньяк бутылками.
