– Если бы те, кто надел на руки гномам и половинчику эти браслеты, действительно хотели погубить меня, не волнуйся, они нашли бы нечто посильнее этого, – продолжал Вождь, обращаясь к Санделло. – Тогда здесь бы ничего не осталось – пол-лагеря, думаю, спалило бы. Не-ет. – Он усмехнулся. – Просто браслет «ссамовольничал». Но интересно, интересно…
«Да он же доволен!» – в смятении подумал Фолко.
– Итак, я услышал вашу повесть, – как бы подводя итоги, прихлопнул ладонями по подлокотникам Олмер. – Теперь о главном. Чего вы хотите?
– Мы хотим, – тщательно подбирая слова, ответил хоббит, быстро переглянувшись с гномами, – вступить в твоё войско, мой Вождь.
– А вы знаете, за что и против чего мы выступаем?
– Знаем, мы говорили с Берелем. Он хоть и посадил нас сперва за решётку, но потом во всём разобрался.
– И они блеснули на празднике рода Харуз, отчего их и взяли в отряд, – заметил из своего угла Отон.
– А что заставило вас троих бросить дом, тихую и устроенную жизнь?
Друзья снова переглянулись. Дурные предчувствия мало-помалу овладевали хоббитом, его тревога стала передаваться гномам.
– Мы, хоббиты, народ, конечно, мирный, – начал Фолко. – Но мне этот мир изрядно опротивел. Не забывай, мой Вождь, я из рода Брендибэков, а они имеют собственную голову на плечах. Мои соплеменники довольствуются малым – а я вот нет! Я предвижу – ты создаёшь великую империю, невиданную в Средиземье, перед которой померкнет слава и память самого Гондора – да что там Гондора! И Нуменора! И, не скрою, я хочу быть с теми, кто создаёт эту империю. Я вижу бескрайние земли, покорные единой державной воле, вижу ожидающие приказа неисчислимые флоты и армии – и я хочу быть среди тех, кто будет отдавать приказы. Довольно я гнул шею! А что до моего роста – то мне уже приходилось слыхать слова, что мой рост не соответствует моей доблести. Это сказал почтенный Берель в день праздника рода Харуз, когда я получил два высших приза сразу!
– Недурно сказано! – одобрительно кивнул головой Олмер. – А что скажете вы? – повернулся он к гномам.
– Что до меня, мой Вождь, у меня никогда не было её – тихой и устроенной жизни, – махнул рукой Торин. – Ты помнишь, мы встречались давным-давно, в Арноре, и ты помнишь, чем закончилась моя дерзкая затея – когда я осмелился укоротить священную бороду Дьюрина на целую ладонь! И никогда после я уже не мог сидеть на месте, и мне не было жизни в Халдор-Кайсе. Старейшины лишили меня той, с кем я хотел связать судьбу, – а мы, гномы, делаем в своей жизни только один выбор. Они лишили меня счастья иметь детей, учеников и наследников – они сделали меня изгоем. Я никогда не подчинялся их приказам! В твоём войске – единственном в Средиземье! – бойцов ценят лишь за их доблесть, и никто не смотрит на то, откуда они и что было в их прошлом. И я сегодня согласен с моим братом хоббитом: мы стоим у колыбели великого государства, и не принять участие в возведении столь грандиозной постройки для меня, гнома, просто немыслимо. И кроме того – это общее у меня и Малыша: мы не забыли и не простили эльфам похищение у наших предков дивного Наугламира, сказочного Ожерелья гномов, прекраснейшего из всех творений, когда-либо выходивших из рук мастеров нашего народа. Об этом горестном для нас событии Предначальной Эпохи повествует немало песен.
– Наугламир? – заинтересовался Олмер. – Расскажи подробнее!
– А хотите, спою, – вдруг предложил Торин.
– Ну что ж, давай, а мы послушаем. Такого у нас ещё не бывало!
«Он же выспрашивал у Теофраста! Берель упоминал Наугламир, когда говорил с нами! Зачем эта комедия?» – Кровь часто и горячо ударила в виски хоббиту.
А Торин, видимо, не смущаясь, почтительно поклонился Вождю, потом его сподвижникам, заложил руки за спину и начал плавную, напевную балладу.
Вот как запомнил её хоббит:
