Я надеялся, что Идэр научит его хоть чему-то. Если это не сделала она, то я помогу ему сам.
– Дело не в том, кого хочу или не хочу я. Я к тому, что никто не может заставить тебя любить кого-то или что-то, даже если это ты сам.
Я, шатаясь, поднимаюсь на ноги. Хватаюсь рукой за ближайшее дерево, стараясь сохранить равновесие. Девчонка сидит смирно.
– Даже если ты права, это не отменяет того факта, что я тебя ненавижу. – рычу, стараясь сфокусироваться на расплывающихся в черные пятна силуэтах деревьев.
– Ты не можешь ненавидеть меня только потому, что я тебе не нравлюсь. Я не обязана этого делать.
Набираю в легкие побольше прохладного ночного воздуха, настраиваясь говорить.
Я просто не хочу видеть его разбитым вновь.
– Сделай одолжение всем нам. – делаю неуверенный шаг к поляне со спальными мешками. – Оставь Амура в покое. Как ты и говорила, я не могу заставить себя полюбить девушку, - слова с трудом выходят из меня наружу. Мне приходится постоянно бороться с головокружением и тошнотой. – ну а ты не можешь заставить его симпатизировать тебе.
Меня бросает от дерева к дереву. Пальцы соскальзывают по влажной коре, пачкаясь. Я бреду на свет костра, как завороженный.
Убью ее позже.
Я едва добираюсь до спального места и прячусь под покрывалом, будто оно может спасти меня от этого чудовищного дня. Будто бы одеяло спасет меня от презрения к самому себе.
Глаза слипаются и последним, что я вижу становится презрительный взгляд Разумовского с другого конца поляны. Ненависть, разгоревшаяся в его глазах, пылает ярче любого костра.
***
Раны наспех стянуты нитью, коей мы латали сети и силки. Амур едва дышит. Приходится подносить зеркало к его носу и рту чаще, чем предполагалось. Катунь и Мален возвращаются после дюжины часов, проведенных ими на пашне. Ранее бледнолицый Мален побагровел на солнце, и кожа его местами облупилась, как змеиная.
– Как он? – с порога вопрошает Нахимов, стягивая измазанную в земле майку через голову. Мален спешит запереть дверь за их спинами. Вздыхаю, вытирая руки от мази и остатков крови о передник. В нём я выгляжу как мясник.
Неприятно приносить плохие новости, но еще хуже – давать неопределенный ответ. Тогда еще остается мизерная надежда.
– Так же.
Катунь закусывает большие губы и бессильно скатывается по стене. Мален безэмоционально оглядывает кухню и останавливает взгляд на дверном проеме. Друг испуганно смотрит вперед, на угол кровати, виднеющийся с этой точки. Там, под простынёй, за жизнь борется Разумовский.
– Может нам стоит разыскать ее?
***
Амур открывает глаза спустя почти неделю после того, как мы его зашили. Нервно брожу перед входом в комнату, занавешенным белой простыней. Пальцы искусаны в кровь. Треск битого стекла работает как колокольчики над дверьми столичных магазинчиков и борделей. Аккуратно прохожу в спальню, тускло освещенную парочкой коптящих потолок свеч. Катунь стоит подле постели, промывая кровавые лоскуты ткани в банном тазу с кипятком. Нахожу десятки зеркальных осколков и рамку с резной ручкой у его ног. Разумовский лежит на спине, не шевелясь. Его грудь медленно вздымается. Такая же бледная каким и некогда было постельное белье. Сейчас пододеяльники, как и его фарфоровая кожа, нещадно изуродованы алыми полосами.
То, что он выжил – чудо, не меньше.
