– Тебе и не надо думать, – произнес Осевкин, вынимая руку из-под подушки. Затем, откинув легкое одеяло, взмахнул в воздухе ногами, совершил плавный взлет, оказался на ногах, мускулистый, как дикий зверь, наделенный человеческими чертами. Зеркала отразили его обнаженное тело, Наталья смущенно хихикнула и отступила за портьеру: ее муж давно не пользуется ее телом, и от этого Наталья чувствует себя обделенной.
Но хуже всего, что по ночам ей снятся голые мужчины, занятые непонятными делами с другими женщинами и – вот странность! – почему-то не замечающие ее, Наталью, тоже совершенно голую. Она пытается обратить на себя их внимание, но от страха, что вот-вот случится то, чего она так хочет и так боится, или вдруг появится муж и застанет ее за всем этим, она просыпается в поту, сердце ее стучит так, что вот-вот выскочит из груди, тело томится от неосуществленного желания, грудь и низ живота набухают, ей хочется плакать, куда-то идти, даже бежать, и тогда она встает и крадется к спальне своего мужа, ничего не соображая, не зная, что скажет в свое оправдание. Но даже если он и замечает ее, как это произошло сейчас, от этого ничего не меняется, как будто сон ее продолжается наяву. Похоже, ее мужу нет до нее никакого дела. И Наталья спешит к детям, им она отдает всю свою нерастраченную любовь, от них получает недостающее ей тепло.
Наталья торопливо семенит по коридору, зажимая рукой рот, из которого готовы вырваться крики или рыдание. В конце длинного коридора она, как слепая, натыкается на двоюродную сестру своего мужа Елену, и, уткнувшись ей в плечо, беззвучно сотрясается всем телом. Елена гладит ее худенькие детские плечи, уставившись неподвижным тоскующим взглядом в полумрак уходящего вдаль коридора. Она не просто догадывается, но знает наверняка, потому что это повторяется раз от разу, зачем Наталья ходила на половину мужа и что так ее потрясло. Елена и сама страдает из-за отсутствия мужской ласки. Ее молодость прошла в Москве, в студенческом общежитии, в туристических походах, на раскопках древностей – в парнях недостатка она не испытывала. Но замуж так и не вышла: ее неподвижный взгляд отпугивал даже самых смелых и бесшабашных. А с некоторых пор Елене хочется совсем другого, и не так, как это должно быть у нормальных людей. И однажды это случилось между ней и Натальей, и так напугало невестку, что она с тех пор боится оставаться со своячиницей наедине. Правда, Елена больше не делала ни одной попытки повторить однажды случившееся, уверенная, что Наталье деваться некуда, и она рано или поздно придет к мысли, что в этом нет ничего дурного.
Вот и сейчас, утешая Наталью, Елена приходит во все большее возбуждение, руки ее забираются под тонкий халатик невестки, гладят ее голое тело, спускаясь все ниже и ниже. Но внизу хлопнула наружняя дверь, и детские голоса наполнили тешину огромного и почти пустого дома.
Наталья отпрянула от Елены, уперлась в ее грудь руками.
Так они стояли какое-то время, молча уставившись глаза в глаза: неподвижные глаза Елены в затуманенные слезами глаза Натальи.
И Елена отпустила Наталью.
Та встрепенулась, точно курица, побывавшая под петухом, спросила:
– Сеня ничего не говорил?
– Сеня? Твой Сеня уже в башне. Мы, девочка, для него ничего не значим.
– Да, – соглашается Наталья и прерывисто вздыхает. Затем спрашивает, с надеждой заглядывая в глаза гувернантки: – А что же делать?
– Плюнуть на все и жить, – отвечает Елена, и лицо ее становится неподвижным и холодным, точно вырезанное из мрамора. – Мы, Натаха, живем с тобой как в тюрьме. Даже хуже, чем в тюрьме. Отсюда или нужно бежать, или… – Елена задохнулась, дернула своей точеной головой и, приблизившись к Наталье вплотную, закончила: – … или наплевать на все нормы и правила.
Жалкая гримасса исказила детское лицо Натальи, губы ее беззвучно зашевелились, но вместо слов она лишь согласно несколько раз тряхнула головой, однако, едва Елена снова коснулась руками ее плеча, отскочила в сторону, пробормотав:
– Потом! Потом! – и побежала к лестнице, ведущей в детскую.
Елена смотрела ей вслед, ладонями сжимая пылающее лицо.
Ранним воскресным утром, едва солнце оторвалось от зубчатой стены леса, старенькая, но хорошо сохранившаяся «Волга» выехала из города и направилась по шоссе в сторону озера Долгое. За рулем машины сидел Алексей Дмитриевич Улыбышев, на заднем сидении разместилась чета Сорокиных: Артем Александрович и Нина Петровна. У мужа было растерянное выражение лица, у жены сердитое. Их разделяли пакеты и сумки с продуктами, которые пойдут в общий котел отряда «Поиск».
