На этот раз Николаю Афанасьевичу пришлось столкнуться с таким, с чем до этого сталкиваться не приходилось: в северной части его участка вдруг ни с того ни с сего загорелся лес – и сразу с четырех сторон. Ясно, арендаторам лесного участка, наполовину состоящего из корабельной сосны, понадобился предлог получить древесину, и получить практически задаром, то есть по цене леса, идущего на дрова. Поджог устроили гастарбайтеры, поселившиеся в бараках на берегу речки Нермы, но не своей волей, разумеется, а хозяина. Им то что: велели – сделали, за что и получили деньги, хоть и небольшие, так у себя на родине, ставшей самостоятельным государством, управляемым бывшими партийными бонзами племенного разлива, не заработаешь и таких. И Николай Афанасьевич, уже не раз пробовавший усовестить арендатора Петьку Клещеватого, когда-то работавшего на деревообрабатывающем комбинате снабженцем, решил действовать своим методом: ночью он незаметно подкрался к стоянке трелевочных тракторов и поджог бочки с соляркой. На этот огонь, когда он разгорелся весьма основательно, собрались все жители поселка. Метались старшие, командуя бестолковыми рабочими, пытаясь с помощью бульдозера завалить землей горящие бочки, шарахались люди от взрывов, галдели, размахивали руками, не решаясь близко подходить к огню.
И тут вдруг крик: «Горим!» Все обернулись и увидели, что горят бараки со всем их барахлом, бензопилами и прочим инструментом. Все кинулись туда, но было поздно: сухие бревна, из которых были сложены эти бараки, крыши, покрытые драньем – все это вспыхнуло порохом, дружно и сразу со всех сторон.
Только во второй половине дня Николай Афанасьевич объявился на пожарище, принялся снимать допрос и писать протоколы по поводу исключительно лесного пожара, который, слава богу, потушила пронесшаяся ночью над лесом гроза и мощный ливень. Но арбайтеры лишь пожимали плечами, делая вид, что не понимают, о чем идет речь, а те, которые понимали, тоже пожимали плечами, доказывая, что днем они работали на санитарной рубке, а пожар начался, когда стемнело, а почему начался, не знают.
Ближе к вечеру на месте пожарища появился и сам Клещеватый. Он обошел свое разоренное гнездо, под конец подошел к Николаю Афанасьевичу, спросил, глядя ему в глаза своими наглыми белесыми глазами:
– Это, случаем, не твоя работа, Афанасич?
Николай Афанасьевич глянул на него с презрением и, вместо ответа, сплюнул.
– Смотри, Афанасич, доиграешься, – пригрозил Клещеватый..
– Не пугай – пуганый, – огрызнулся Николай Афанасьевич, затем, собрав бумаги, сел на лошадь и уехал. Пусть Петька почешется, пусть повертится, а то привык, подлюга, все хапать да хапать, не думая о том, как это отзовется на будущем лесов и всей природы.
И снова презрительная ухмылка кривила узкие губы лесника, но ни удовлетворения, ни тем более радости от сделанного он не испытывал.
