– Гос-споди, Пашка! Ну сколько можно про войну и про войну! В школе – про войну, в лагере «Поиск» – опять война. А кто-то, между прочим, из великих, – да-а! – сказал, – не помню, кто, – что весь мир держится на любви. На-люб-ви-иии, дурачок ты мой, – говорит Светка, опять тихонько шлепая Пашку по голове ладонью, и вздыхает, будто убедившись, что в эту обритую голову ничего другого, кроме войны, не вшлепаешь. И добавляет убежденно, читанное то ли у той же Кобылкиной, то ли еще у кого: – А женщин надо беречь. Понял?
– Я и так… – ответил Пашка, которому целоваться ужас как надоело: за ночь он так устал от Светкиных приставаний, что с большим бы удовольствием лег и уснул. Неужели так вот и всю жизнь? – думает Пашка, дергая губами и теребя языком Светкин сосок, не получая от этого никакого удовольствия. Нет, сперва-то целоваться ему нравилось, но потом как-то разонравилось: все одно и то же, одно и то же.
– Ну, Па-аш! – капризничает Светка, отнимая грудь. – Это ж тебе не жвачка. Чего ты ее прямо я не знаю как? Мне же больно.
Пашка вздохнул и спрятал лицо на ее груди, потому что прятать было больше некуда: Светка возвышалась над ним на целую голову.
– И вообще мне пора домой, – заявила она, не трогаясь с места. И сразу же вспомнила, все, что предшествовало ее приезду сюда, в лесничество.
