Прошло всего несколько минут, и человек вышел из подъезда, оглянулся в растерянности и стал закуривать. На этот раз Щупляков вполне разглядел его – это был Будников. Не исключено, что он побывал в квартире, где живет Пашка Лукашин, – если, разумеется, тот живет в этом доме, – и либо не застал там никого, либо мать Пашки не знает, где он находится. Ясно было и другое: человек этот не знает, что ему делать дальше. Скорее всего, бригадир дал ему конкретное поручение: пойти к Лукашиным домой и предупредить Пашку о необходимости срочно убраться куда-нибудь из города. Можно предположить, что ему посоветуют уйти к отцу, который большую часть времени живет в старом лесничестве, покинутом его прежними хозяевами. Где находится это лесничество, Щупляков не знал.
Оказывается, он вообще мало что знает об этом городе и его окрестностях, решив, переселившись сюда, что это ему не пригодится, что с прошлым, когда надо было знать как можно больше о месте своего пребывания и о людях, с которыми придется столкнуться, покончено раз и навсегда. Он хорошо знал дорогу от дома в «Ручейке» до комбината, знал центр города и его магазины, рынок и дорогу к станции. И вот оказалось, что этого слишком мало.
А Будников, поплевав на сигарету, кинул ее в урну и пошел назад, оглядываясь и пожимая плечами. Идти за ним не имело смысла. Но Щупляков на всякий случай проводил его до Владимирской, убедился, что тот возвращается на комбинат, и свернул к гаражам, что у Гнилого оврага, по дороге, много раз подновляемой с помощью гравия.
На поваленной ветром старой березе сидел седой мужчина лет шестидесяти, в соломенной шляпе, в просторных штанах, безрукавке и босоножках. Он сидел, сложив ладони на ручке толстой кленовой трости, уперев в них свой обметанный щетиной подбородок. Он явно кого-то ждал. Не всякий узнал бы в нем Алексея Дмитриевича Улыбышева.
Вдали послышался гул приближающейся московской электрички, протяжно и тоскливо проревел предупреждающий сигнал, из-за поворота сквозь редеющий туман проглянули два желтых глаза, из тумана вылепился головной вагон, за ним и весь поезд, похожий на тело гигантской жирной гусеницы. Постанывая тормозами, гусеница вытянулась вдоль платформы, выдохнула воздух, раскрыла многочисленные двери, из них там и сям на перрон вступило всего несколько пассажиров, в основном пожилые люди с сумками и пакетами, и потянулись к лестнице. Последний из пассажиров скрылся в тумане, окутывающем лес. На дорожке зазвучали торопливые шаги, невнятные голоса.
Улыбышев вслушивался в эти звуки, не меняя положения своего тела. Шарканье и голоса затихли вдали, и в наступившей тишине вдруг раздался тихий свист. Еще раз и еще. Улыбышев встрепенулся и тоже свистнул, но не слишком громко. Через минуту он заметил среди окутанных туманом деревьев едва заметное движение, затем показались два темных силуэта. Остановились, прозвучал негромкий голос:
– Ну ни черта не видно, хоть глаз коли.
– Да, туманище – будь здоров, – поддержал его другой.
– Не валяйте дурака, – произнес Улыбышев. – Вы что, мужики, березы не видите?
– Березу-то видим, хотя и смутно, а вот вас, товарищ подполковник, совершенно не видно.
Двое подошли, молча пожали руку Улыбышеву, сели по обеим сторонам от него.
– Вот такие, братцы, дела: в своей стране, да еще в мирное время, таимся, как тати, и даже нормальным человеческим голосом разговаривать опасаемся.
– Да уж, чего уж там, – согласился один из приезжих.
Другой молча поддержал его кивком головы.
Они были лет на пятнадцать моложе Улыбышева, но на их суровых лицах, чем-то похожих одно на другое, нельзя было прочитать ничего: ни радости от встречи со старым товарищем, ни печали оттого, что им пришлось тащиться ни свет ни заря неизвестно для какого дела, ни любопытства, зачем их позвали, оторвав от своих и без того не простых забот.
– Как дома-то? – привычно спросил Улыбышев.
Приезжие лишь пожали плечами.
Улыбышев мог бы и не спрашивать, потому что знал: хорошо ли, плохо ли было у них дома, они не привыкли распространяться на эту тему, потому что совсем недавно дом для них стоял где-то на заднем плане, а на переднем было дело. Теперь дела, в привычном смысле этого слова, не было, дом поглощал все их заботы, но тоска по делу оставалась, и если у бывшего их командира и сослуживца возникла в них нужда, дом снова отходил на второй и третий план.
Однако они не спрашивали, зачем их позвали.
И Улыбышев, хорошо понимая этих людей, коротко рассказал им о том, какая обстановка сложилась на комбинате и в городе, и что произошло в последние дни.
