— Что имеет влияние, это, действительно, известно всем. Но Лукашиных двое: Филипп Афанасьевич и Николай Афанасьевич. Первый старше второго на два года, он-то и работает директором старой школы. У него двое детей, дочь и сын. Оба учатся в Москве. Филипп Афанасьевич преподает историю, географию, русский язык и литературу — учителей у нас не хватает. Насколько мне известно, нынешнему всеобщему оплевательству прошлого России и СССР не поддался, учит детей рассматривать события в контексте исторических реалий. Мой Володька учился у него, когда тот еще и директором не был. Именно поэтому и поступил в МГУ на исторический факультет. Филипп Афанасьевич особым доверием у нынешних властей не пользуется. Но дети его любят. Сейчас он директорствует в летнем лагере, водит ребятишек по местам боев, ищут не погребенных солдат. Его и его следопытов показывали, между прочим, по центральному телевидению. Что касается его брата, Николая Афанасьевича, то это особая статья. Он работал начальником производства на деревообрабатывающем комбинате до того, как его захватил Осевкин. В советское время этот комбинат кормил весь город. Тут пилили лес, делали канцелярскую мебель и всякую мелочевку из дерева, штамповали древесно-стружечные плиты. А в девяностых наступила разруха, ну и… Дальше ты и сам знаешь. Осевкин предлагал ему остаться, но Николай Афанасьевич не только не остался, а начал борьбу против Осевкина. В результате ему инкриминировали растрату, использование должности для личного обогащения и неподчинение властям. Присудили пять лет. При этом год добавили за то, что обратился к судье не «ваша честь» а «ваша нечесть». Отсидел четыре: выпустили досрочно. Озлобился. Вернулся, устроился егерем и лесником. У него в городе жена и сын. Старшая дочь замужем. Здесь не живет. В городе появляется редко… Тебя что, собственно говоря, интересует? — спросил Улыбышев, требовательно уставившись на Щуплякова.
— Есть у меня свой человечек среди работников комбината. Так вот, он утверждает, что видел возле гаражей у Гнилого оврага мальчишек, и среди них сына Лукашина, Павла…
— Павел — это сын Николая Афанасьевича.
— Я так и подумал, — кивнул головой Щупляков. — Но самое неприятное — под этими художествами мой человек обнаружил подпись: «Лига спасения России».
— Да ты что? Серьезно?
— Более чем. Хотя уверен: никакой лиги не существует. Мальчишеские фантазии и чтобы было пострашнее.
— Да-а, — протянул Улыбышев. — Это дело серьезное. Если Угорский об этом пронюхает, то шуму будет много. Чего-чего, а раздувать из мухи слона он умеет. И тогда эти мальчишки могут предстать скинхедами, фашистами, русским националистами и даже террористами. Подхватит телевидение, западная пресса, и все в том духе, что нынешним порядочным бизнесменам в таких условиях остается выживать, используя аналогичные методы. И, разумеется, на этих мальчишек можно будет списать многие преступления, которые творят Осевкин, милиция… тьфу ты, черт! — все время забываю, что она у нас уже называется полицией! — и все остальные городские власти.
— Угорский — это не тот тележурналист, который прославился в Москве подглядыванием в постели некоторых знаменитостей? — спросил Щупляков.
— Он самый. А ты что, за два года с ним так и не познакомился? — спросил Улыбышев, и в голосе его Щупляков уловил сомнение.
— Не было ни повода, ни желания, — ответил он, передернув плечами.
— Признаться, меня и самого этот грязный тип мало интересует, — признался Улыбышев. — Знаю, что здесь он подвязался редактором местной газетенки… после того, как прежнего редактора, Мирона Дьяченко, нашли убитым в старых армейских бараках. Находится на содержании у Осевкина. Сволочь порядочная. Настоящая его фамилия Гренкин. Но у нас он проходит как Гречихин. Угорский — его псевдоним.
— Это что — двойной псевдоним?
— Не знаю: я документов его не видел. Зато знаю, что он сидел в конце восьмидесятых. Если верить тому, что он говорит, сидел за правду.
— Все они теперь говорят одно и то же, — отмахнулся Щупляков. — А копни поглубже — наркотики, валюта, спекуляция…
— Вот именно. А кое для кого это было чуть ли ни смыслом существования. И сегодня они у руля, — подхватил Улыбышев. И тут же потух. — Надеюсь, газетенку его в руках ты держал, уровень ее себе представляешь, следовательно, и уровень самого редактора.
— Держал. Представляю. Ее даже желтой не назовешь. Что-то вроде отхожего места общего пользования. Это и есть самое страшное, — произнес Щупляков звенящим голосом.
— Самое страшное не это, — качнул мослаковатой головой Улыбышев. — Самое страшное, что мы с этим смирились.
— Уж не хочешь ли ты, Алексей, вернуть прошлое?
