Дни Белого движения сочтены.Чудом избежав страшной смерти в морской пучине, Борис Ордынцев переправляется в Крым, чтобы исполнить свой боевой долг и, может быть, умереть, сражаясь в рядах Белой армии.Однако его планам не суждено сбыться.В Севастополе Борис встречает полковника Горецкого и снова выполняет его особые поручения. Ему приходится разоблачать членов подполья, бороться со спекуляцией в контрразведке и даже расследовать таинственное убийство.Здесь, в осажденном Крыму, Ордынцев встречает свою любовь…
Памяти генералов А. И. Деникина и Я. А. Слащева, поручиков Сергея Мамонтова и Павла Макарова, сестры милосердия Софьи Федорченко и многих других известных и безымянных участников и свидетелей описываемых событий, без чьих бесценных воспоминаний эта книга не могла бы появиться
Поезд, и без того еле тащившийся, испустил тоскливый протяжный гудок и встал. Бородатый казак, дремавший у двери купе, открыл глаза и потянулся за прислоненным к стене карабином.
Бледная девушка в беличьей шубке и каракулевой шапочке прижалась лицом к стеклу, но за окном ничего не было видно, кроме глухой непроглядной ночи. Девушка поправила выбившуюся из-под шапочки пепельную прядь и обернулась:
— Анна Павловна, что это? Кажется, там стреляют!
Анна Павловна, унылая дама средних лет, нервно передернула плечами и сказала низким простуженным голосом:
— Не знаю, ваше высочество. Генерал клялся, что на этой дороге спокойно, но кому сейчас можно верить! О Боже, кажется, я сойду с ума! Степан, посмотри, что там происходит. — Дама повернулась к казаку, но не успел он подняться, она передумала и воскликнула: — Нет-нет, не уходи! Не оставляй нас одних! Если ты уйдешь, я сойду с ума!
Девушка чуть заметно поморщилась и произнесла усталым голосом:
— Анна Павловна, голубушка, если вы так упорно желаете сойти с ума, подождите хотя бы до Ливадии, а там, будьте любезны, сходите. А то, если вы сделаете это в дороге, ко всем нашим неприятностям…
Закончить фразу ей не удалось. Дверь купе откатилась, и на пороге возникла одна из тех страшных личностей, которых в неисчислимом множестве произвела на свет Гражданская война. Небритый человек с рассеченным косым шрамом опухшим лицом, украшенным к тому же сифилитическим провалом на месте носа, облаченный в перепоясанную пулеметной лентой барскую шубу, разодранную и простреленную во многих местах, оглядел купе и гнусаво протянул:
— И-и-их! Буржуйская лавочка! Сразу видать — белая кость, твою так и разэтак! Едут втроем, как графья. А ну, выкладай вещички, икспро… прияцию делать будем!
Бородатый казак, неожиданно взревев, бросился на бандита с кинжалом, но безносый урод чуть повернулся к нему, сквозь шубу страшно шарахнуло огнем, оглушительно грохнуло, и казак с огромной клокочущей дырой в груди рухнул прямо на колени истошно завизжавшей Анны Павловны.
Безносый вытащил из-за пазухи свое чудовищное оружие — обрубок винтовки с отпиленным стволом и прикладом — и осклабился:
— И-и-их! Так и разэтак! Ты что, шкура, думаешь, Махрюту возьмешь за рубль за двадцать? Ша! А ты чего визжишь, кляча? — уставился он на заходившуюся криком Анну Павловну. — Думаешь, Махрюта до твоего крику сильно интересуется? Ша! Сказано тебе — выкладай вещички!
Бандит пыхнул на старую деву дикими горящими глазами, как выползающий из туннеля паровоз, и так страшно клацнул зубами, что Анна Павловна мгновенно замолчала и уставилась на Махрюту, как дрожащий кролик на приподнявшуюся для броска ядовитую змею.
— Ну и чего ж ты так смотришь, кляча белая? — прогнусил Махрюта, стаскивая на пол купе, как мучной куль, мертвого казака и протягивая к своей жертве грязную волосатую лапу. — Или я тебе непонятно сказал? Может, ты только по-хранцузски понимаешь? Сказано же — вещи выкладай! Или я об них должен свои трудовые руки пачкать!
Анна Павловна только тряслась и пыталась что-то сказать, но язык ей не повиновался.
— Ох, и утомила ты меня! — Махрюта снова клацнул зубами и неожиданно ударил несчастную кулаком в висок. Голова Анны Павловны откинулась в сторону и застыла под недопустимым углом к туловищу, как у сломанной куклы.
Девушка у окна тихо ахнула и вжалась в стенку. Бандит повернулся к ней и осклабился:
— Ты, мамзеля, не боись! Я тебя не забижу! Ты Махрюту по-хорошему полюбишь, и Махрюта тебя не тронет…
По коридору протопали быстрые шаги многих ног. В дверь купе заглянула какая-то зверообразная физиономия, бросила неожиданно высоким голосом:
— Махрюта, кончай здесь, казаки валят!
— Чичас, — отмахнулся Махрюта и снова повернулся к девушке: — Видишь, мамзеля, спешить надо, а то не успеем мы с тобой.
— Лучше убей, — твердо произнесла девушка, бледнея больше прежнего.
— Это запросто, — произнес Махрюта, хватаясь за воротник беличьей шубки, — это мы завсегда с нашим удовольствием, только сперва ты меня полюбишь…
С этими словами он рванул шубку. Девушка пыталась защищаться, но силы были явно неравны. Махрюта разорвал воротник скромного темно-зеленого платья… и вдруг увидел спрятанный под платьем на груди своей жертвы мешочек из мягкой синей замши. Мысли бандита мгновенно изменили свое направление.
— И-и-их! Вот оно что! Золотишко от Махрюты припрятать хотела, так твою и разэтак!
