Сразу после этого Ким тщательно обследовал комнату и уничтожил все следы своего пребывания; регистрируясь, он, конечно же, назвал вымышленное имя. Несмотря на то, что он старался ничего в номере не касаться, Ким, тем не менее, аккуратно и методично протер все полированные поверхности, дверные ручки, спинки стульев, изголовье кровати. Покинув отель, он около мили прошел пешком и только потом остановил такси, которое отвезло его в «Хилтон», где он зарегистрировался под своим настоящим именем. Но, прежде чем подняться к себе в номер, он отправил короткий телекс в Эйндховен:
ВАЛЬКИРИИ: ДВОЙНОЙ АГЕНТ ВАШЕГО СОВЕТА ПОШЕЛ НА КОМПРОМИСС. НЕОБХОДИМО КАК МОЖНО СКОРЕЕ ВСТРЕТИТЬСЯ В ДАЛЛАСЕ ИЛИ ЖЕ СООБЩИТЕ ТЕЛЕКСОМ ВСЕ ДЕТАЛИ ТАНГО. ВРЕМЯ И МЕСТО СООБЩУ ДОПОЛНИТЕЛЬНО.
Он подписался «Голубой Сычуань». Потом перечитал телекс и, удовлетворенный, вручил его для отправки портье.
Все правильно, размышлял он, поднимаясь в лифте, это единственный способ заставить двойного агента раскрыться.
Затем мысли его потекли в ином направлении: Ту. Образ брата, облаченного в дизайнерские джинсы, американскую майку с короткими рукавами, в солнцезащитных очках, так и стоял у него перед глазами. И его американская любовница, грудастая блондинка, здоровенная, как корова.
Он вьетнамец, но все вьетнамское из него исчезло – столь же быстро и другие вьетнамцы превратились в американцев. Вынести этого Ким не мог. Американская любовница, или любовница-американка, все равно, – это же такая бессмыслица. Но Ту не бессмыслица. Ту его брат. Внешне он почти не изменился, но внутри... Он стал совсем другим человеком. Теперь Ким оказался окончательно отрезанным от всех и вся, кого любил, кем дорожил.
– Смотрю я на вас, – негромко сказал Монах, – и вижу, что вы несчастливы.
Он жестом подозвал официанта:
– Может, я могу вам чем-то помочь?
– Нет, – Лорин улыбнулась и покачала головой, – вряд ли вы сможете мне помочь.
Она снова улыбнулась, но улыбка получилась похожей на гримасу боли.
Монах нахмурился и движением руки показал официанту, что они больше не нуждаются в его услугах. Лорин и Монах сидели в клубе «Джиньджиань» – сегодня вечером они были самыми заметными фигурами: люди бросали на них любопытные взгляды и тихо перешептывались. Как на телешоу, подумала Лорин.
– Вы напрасно не верите мне, мисс Маршалл, – Монах пригладил усы. – Меня здесь считают кем-то вроде чародея, волшебника. – Он улыбнулся ей: – Итак, чем я могу вам помочь?
Лорин засмеялась:
– Какая чепуха!
– В самом деле?
Монах наклонил голову, и пустой бокал Лорин исчез. Через мгновение на его месте возник другой, чистый. Она взяла его s руки и подозрительно осмотрела со всех сторон. Еще через мгновение в бокале появился джин. Лорин пригубила напиток:
– Отменный джин, неужели местный?
– В этом напитке я тоже знаю толк, – Монах усмехнулся, – знаете, сколько стран я объездил! И во время каждого визита обязательно посещает винодельческие предприятия. Я уже со счета сбился, сколько пинт, галлонов, литров и всяких там кубических единиц джина я продегустировал.
Лорин снова рассмеялась. Она удивительно легко чувствовала себя в обществе этого добродушного, веселого китайца.
– Должна сознаться, вы оказались совсем не таким, каким я вас себе представляла.
– Да? – Монах сделал серьезное лицо и сердито свел брови на переносице. – Вы ожидали увидеть страшного азиата-ксенофоба, ведь так, верно?
– Именно, – улыбнулась Лорин, – а вы оказались...
– Je ne sais quoi?[25]
– Надо бы вас сфотографировать.
– О нет, нет! – он изобразил на лице страх. – Меня все равно никто не узнает.
Подали обед. Они наслаждались трапезой и обществом друг друга.
Монах покачал головой:
– А между тем, я говорил совершенно серьезно, мисс Маршалл, когда предложил вам свою помощь.
– Я же просила вас называть меня Лорин.
Монах кивнул.
– Я восхищаюсь тем, что вы делаете, Лорин. Я глубоко уважаю преданность своему делу, предельную сосредоточенность на нем – это, так сказать, контролируемый центризм энергии. Так говорят у нас, это чисто китайский феномен.
– Я никак не могу понять: вы снова дразните меня?
– Что касается комплимента, конечно же нет, – Монах аккуратно промокнул губы салфеткой, – в отношении же остального... – Он взмахнул рукой, и Лорин подумала, что сейчас он похож на птичку, примостившуюся на проводе. – Ваша врожденная грациозность в сочетании с бесподобно развитыми мускульной системой и вестибулярным аппаратом напоминает мне наших лучших гимнастов, но то, что делаете вы, весьма отличается от движений, принятых у нас, на Востоке. Я бы сформулировал суть вашего искусства как экспрессию импровизации, или же чувственное прочтение неосязаемых образов. – Он поднял на нее грустные глаза: – Это то, чего мне больше всего не достает, когда я нахожусь на своей официальной должности.
– Вы хотите сказать, что есть и другая, неофициальная? – Лорин была заинтригована.
– Естественно. Мужчина не может довольствоваться исключительно образом жизни чиновника, – он разлил вино по бокалам. – В противном случае душа моя увяла бы и тихо умерла.
