Братья обнялись. Дима вышел и, помахав брату, пошел к своему подъезду. Саша резко тронул с места и отправился в клуб, думая о том, что сегодня ему как никогда хочется развлечься с кем-нибудь из танцовщиц.
После бессонной ночи, когда девушки должны были проползти незамеченными мимо военного лагеря, расположенного примерно в часе езды от их местонахождения, их подняли на час позже обычного. О том, чтобы выспаться, здесь не могло быть и речи — не для этого их сюда собрали.
Проползти вблизи охраны и остаться незамеченными удалось всем. Хасан, который встречал их с другой стороны лагеря, на обратном пути даже похвалил их. На слова одобрения здесь были скупы, и похвала из уст Хасана была неожиданной.
Во время завтрака Гульсум разглядывала девушек. Что привело сюда эту турчанку Суфию? А иранку Назахат? Идейные соображения? Желание стать крутой и много зарабатывать? Вот за этим, то есть за деньгами, которые будут платить за профессионализм, точно сюда приехала ее соседка по комнате Лена. Она этого не скрывала, и если бы Гульсум была более общительной, Лена, наверное, ей могла бы многое рассказать. Но у Гульсум не было никакого желания выслушивать откровения блондинки из Прибалтики. Ей было достаточно и коротких Лениных выплесков искренности и желания пообщаться. Гульсум вежливо слушала и ничего не отвечала, никак не комментировала рассказы Лены о своих заданиях в отрядах боевиков, о киллерских заказах на Украине, о сексе со случайными мужчинами, среди которых были в основном бандиты.
Лена, рассказав историю, смотрела на Гульсум — какое впечатление произвел ее рассказ, но поскольку по мимике ее напарницы определить было что-либо очень сложно (Гульсум никак не выражала своих эмоций), Лена решила больше никогда не делиться с этой мрачной чеченкой своими жизненными переживаниями. Однако потребность общаться была у Лены настолько велика, что при следующем удобном случае она опять обращалась к Гульсум с историями из своей жизни.
Тренировка в этот день была сокращена — девушкам решили дать немного перевести дух после ночных бдений, и они вернулись в свой лагерь немного раньше обычного. Лена и Гульсум вошли в комнату и тут же растянулись на постелях — все тело ныло после тренировки рукопашного боя.
— Похудела здесь килограмм на пять, просто класс, — сказала Лена, проводя руками по талии и бедрам. — Теперь можно хоть в стриптиз-клуб. У меня и так фигура была неплохая, а теперь просто супер, как у топ-модели.
Гульсум молчала, закрыв глаза.
— Ты спишь, что ли, Гульсум? — спросила Лена.
Гульсум не ответила. Пусть Лена думает, что она спит.
— Я тоже посплю. Ночью не дали, козлы. И чего гоняли, спрашивается? Проползти мимо этих арабов ничего не стоило. Они сонные как мухи были, а может, и обкуренные. Кто на них ночью нападать будет, кому они нужны? Но рукопашке тут классно учат. Приеду — всех вырубать буду. А ты, Гульсум? Чего молчишь все время? Ах, да, ты спишь. Ну, спи, ладно.
Лена закрыла глаза и тут же уснула. А Гульсум и не думала спать. Она опять вспоминала страшный рассказ соседа дяди Ибрагима…
Летнюю сессию в Московском государственном университете имени М. В. Ломоносова, где училась Гульсум на искусствоведческом отделении исторического факультета (каким далеким и нереальным это теперь кажется!), она сдала досрочно — был всего один экзамен, зачеты она получила автоматом. Вдруг, неожиданно для себя резко соскучившись по родителям и брату, она решила приехать на пару дней в Грозный. А после этого вернуться в Москву и, приняв приглашение подруги, провести две недели на даче в Малаховке.
Она добиралась от Владикавказа домой на частном такси и еще тогда почувствовала, что случилось что-то непоправимое. Почему у нее возникло такое чувство, сказать не могла — поводов для беспокойства вроде бы не было. Война почти окончена, во всяком случае, в Грозном днем было спокойно, люди мирно ходили по улице, и их было немало. Восстанавливались многие здания, футбольная команда «Терек» приезжала в Москву и играла в чемпионате России. Ночью, конечно, никто не гулял и на машинах не ездил. На любой шум тут же открывалась стрельба, причем неизвестно, с какой стороны. Пока ехали, таксист обрисовал ей обстановку. И вот она уже перед воротами родного дома.
Но почему ей не хочется входить? Странная тишина во дворе. Никого — ни брата, ни соседей, ни собаки. Калитка открыта. В другое время Гульсум закричала бы: «Эй, есть кто дома? Почему молчите, не встречаете?» Но сейчас этого делать не хотелось. Она прошла по участку и увидела, что дверь, как и калитка, полуоткрыта.
Никого. Она вошла в пустую комнату. Под ногами хрустнули осколки стекла. На стене… Гульсум провела пальцем по обоям — кровь, запекшаяся кровь. Она еще раз оглядела комнату. Кто-то здесь убирался, причем не мама — мама никогда так не расставляла мебель. Кто-то убирался наспех, торопясь убрать следы разгрома. У Гульсум пересохло в горле и сильно забилось сердце. Где ее родные? Где мама? Отец? Брат? Что случилось? Она побежала к соседям.
