она родом, живы ли ее родственники и верно ли то, что она является приемной дочерью
известной ворожеи Марго из Силевска. Эльга ответила, что родом она из портового города
Греула, что отец ее был убит два года назад во время пиратского набега, а о матери с тех
пор ничего неизвестно, что ее родной дом сгорел в то же самое время вместе с доброй
половиной города, и что действительно год назад матушка Марго приютила бездомную
нищенку, которую и видела-то впервые, накормила ее и обогрела…
— Вы состоите с ней в какой-либо родственной связи? — перебил Эльгу фогт,
перебирая бумаги.
— Нет.
— Почему вы называете ее матушкой?
— Ее так все называли.
Потом Эльгу начали расспрашивать, знает ли она, чем занималась Марго, помогала
ли Эльга ей в этом, сколько людей приходило в дом, и кто были эти люди. Эльга отвечала
честно, тем более, что и скрывать-то было нечего. Слушая ее ответы, фогт методично
покачивал головой. Во время короткой заминки Эльга встретилась глазами с престарелым
лысоватым писарем. Ей показалось, что в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на
сочувствие — впрочем, вполне может быть, что ей только показалось, потому что фогт
задал следующий вопрос, и писарь тут же уткнулся в пергамент. Молодой монах,
приведший ее сюда, молчал и украдкой позевывал.
Допрос закончился. В комнате повисло молчание. Теперь фогт смотрел не на Эльгу,
а куда-то сквозь нее. Смотрел сквозь и думал. Наконец тем же будничным тоном, которым
расспрашивал Эльгу, он произнес:
— Виновна в ворожбе и вредительстве, потому заслуживает смерти. Брат Аврелиан?
Монах качнул головой, показывая, что возражений не имеет.
— Приговор привести в исполнение в обычном порядке, — закончил фогт.
Монашек поднялся и поманил Эльгу за собой, но она не двинулась с места.
Виновна? Нет, наверное, она ослышалась… Этого не может быть! Она ничего не сделала!
Это несправедливо!..
— Послушайте, — начала Эльга, умоляюще складывая руки на груди. — Я…
Это было все, что она успела сказать. Стражники, ждавшие за дверью, по зову
монаха вошли в комнату, взяли Эльгу за руки и выволокли вон. Следом вышел брат
Аврелиан и закрыл за собой дверь.
Фогт Эллиунской епархии, Марк ан Керонт провел рукой по лицу, как будто бы
сдирая невидимую маску, прикрыл глаза и устало откинулся в кресле. Писарь поерзал на
месте, искоса поглядел на фогта, но, так и не решившись ничего сказать, негромко
вздохнул.
На душе Марка ан Керонта было муторно. В феврале епископу Агому, главе
Эллиунской епархии, было доставлено послание главы Джорданитской Церкви.
Первосвященник указывал епископу на ревность других прелатов, нещадно
истребляющих в своих владениях нечестивых чернокнижников, ворожей и колдунов, и
изъявлял недовольство тем, как ведутся дела в епархии Агома. Марк ан Керонт хорошо
помнил то февральское утро. Его господин в волнении расхаживал по комнате и мял в
руках письмо. «Послушай, что он пишет, Марк, — говорил епископ. — Если в другой
епархии изыскивают и сжигают за год полсотни колдунов — это хорошо, а если мы в
окрестностях Эллиуна за год не находим и полудюжины — значит, попустительствуем и
укрываем. Вскоре мы должны будем направить в Сарейз отчет о состоянии дел в епархии
— и что мы напишем? Что все у нас, как и прежде? Гиллиом уже не раз грозился прислать
к нам своего дознавателя, и, чует мое сердце, пришлет, если и после последнего его
письма все у нас останется без изменений. Помоги мне, Пресветлый Джордайс! Я не хочу,
чтобы в Сарейзе смотрели на нас, как на паршивую овцу в стаде. Обещай, Марк, что ты
сделаешь все, чтобы...» И ан Керонт пообещал. Прежде всего потому, что появление
столичного дознавателя означало конец его собственной карьеры.
За последующие три месяца в Эллиунской епархии и в самом деле изменилось
многое. Нормы судопроизводства в отношении колдунов всегда были довольно
расплывчатыми, на рвение судей и следователей всегда полагались больше, чем на закон;
теперь же время следствия над обвиняемыми в волшбе сократилось во много раз, и одного
доноса или малейшего подозрения оказывалось достаточно, чтобы отправить
предполагаемого колдуна в яму. А поскольку для тщательной проверки доносов или
подозрений времени уже не оставалось, заключенный, как правило, покидал яму только
для того, чтобы взойти на костер. Дошла очередь и до ворожеи Марго из Силевска. Ее
сожгли вчера. Поскольку она была известной целительницей, фогт опасался народного
волнения и заблаговременно выставил усиленную стражу. Но никаких попыток мятежа не
было. Народ постоял, поглазел, послушал вопли Марты. Скорее одобрительно, чем нет.
Потом ведьма сгорела, и люди разошлись по домам.
Ан Керонт оторвался от воспоминаний, возвращаясь к сиюминутным делам.
— Дай-ка взглянуть, что ты написал.
