Черные глаза целителя пугали до трясучки. Темнота заполнила все глазное яблоко и, казалось, скоро перейдет на кожу. Опаляя ее белизну черной золой.
— Снежка, Стешка, Марфа...
Перечислила я, ощущая, как снова текут слезы на щеках. Я опять-таки чуяла себя виноватой. Что не место мне среди живых, а скорее среди мертвых. Там все мои.
— Ярринка?
Рыкнул он по-звериному, и меня хватило лишь на всхлип и отчаянный кивок. Пронзительный свист ветра прошелся по лесу бритвой. А испуганное карканье ворон лишь усилило напряжение. И ощущение предстоящей беды.
— Прочь с глаз моих, Наталка. — шепнул неживым голосом, резко повернувшись ко мне спиной. От его движения костер испуганно потух, даже угли не посмели затаить крошку тепла и искорку огня. — Ну же! Не желаю... никого видать!
Дернувшись с поваленного ствола, я побежала, не разбирая дороги. Ноша вины и самоугрызения пекло в груди, уже обжигая. После всего, что пришлось мне пережить за день, я просто не могла уже сдержать слезы.
Очутившись в той самой пещере, я будто надеялась, что природная тьма отгородит меня от чар Чернозара. Двинулась вглубь темноты, отчаянно шмыгая, и затаившись в одном углу. Обняла себя за колени и, сползая вниз по стеночке, разревелась.
— Ты чего это слезы льешь?
Хрипло фыркнули сбоку. Раздалось шуршанье кандалов, и я почувствовала теплое дыхание на своей макушке.
— Эй, черноокая? Обидели они тебя? Больно сделали? — казалось, с самым обеспокоенным тоном спрашивал медведь, будто собирался за меня заступиться.
Неужто первого раза не хватило?
— Да обмолви хоть словечко?! Ну же!
Ухватив меня за плечи, медведь нещадно встряхнул. И я, полностью расклеившись, уперлась влажным, потекшим носом в его широкую грудь.
— Н-не моя... вина... ч-что я... жив-ва... а они... нетт... Уж луч-ше бы... по-мерррла... со всеми.
Всхлипы душили, едва я могла сказать что-то внятное, да и разумное тоже. Горько мне было на душе, да и обидно. Когда Зара встретила, будто оживилось что-то внутри. Родной человек, вместе столько прошли. А он...
Понятна мне его боль. Он к Снеже был привязан дико. Кто-то даже в полку пророчил им семейную жизнь. Да только не сложилось. Да и думали мы, что он помер. Сгинул и канул в прошлое наших дней.
Да только глянул он на меня так, словно злость лютая его окутала, что я жива, а она мертва. Будто дай ему сейчас Морана шанс обменять меня на Снежку, и он бы бровью не повел. И не злость меня за него хватила, отнюдь. А тихая и горькая обида, что сгинув я, никто по мне так тосковать не будет.
— Тшшшш... ну что ты, милая? — широкая ладонь медведя мягко и нежно огладила мои лопатки. — Если кто обидел, ты только скажи... Пальчиком ткни. И я, идиотина, хорош! Вздумал, что знакома ты с ним и не обидит... Что сделали, Наталка?
Я так была занята своими занятиями, что едва ли обратила внимание на лихорадочное обнюхивание медведя моего тельца. Он будто рыскал в попытках отыскать какой-то запах. И лишь не найдя его, крепче притиснул меня к себе. Убаюкивая, как дитя.
— Н-ничего... я... я... правда... не... хотела... Что бы... что бы... все так... Он же... он же... ее... люби... ил... А я я... жива... яя... а она сгинула...
Было темно, а еще тепло в чужих объятьях. И тишина в пещере растворялась от моего плача. Мне было плохо, и так одиноко на душе, что невольно позволила себе прижаться щекой к широкой груди.
Я так устала. Старухой себя чувствую, что волей-неволей уже и к смерти спокойно относилась. Будто мир мне в один миг стал не люб. Да и вообще...
— Ты чего затихла, милая? Не молчи, черноокая, скажи что-нибудь.
— Зачем говорить?
Шмыгнула я носом, не желая раскрывать очей. Будто от этого меня не видно и не слышно. И не существует. И вроде лучше так. Спокойнее, что ли.
— А затем. — фыркнул он по-житейски, опершись плечом о каменную породу и меня устроив на своих коленях. Я бы возмутилась, да не сегодня. — Вы, бабы, как дите малое, если молчите, то что-то надумали. И как правило что-то неладное.
— А у тебя, значит, детишек полный дом?
Фыркнула я и тут же инстинктивно дернулась, дабы слезть с его колен. Но меня нагло усадили обратно.
— Я бывалый. Нанянчил мелюзги вдоволь. Знаю, о чем толкую. А детишками пока не обзавелся. Зато женой боги наградили, печалькой и зубастенькой.
Почуяв, как наглые уста проходились влажной дорожкой по моему виску, я в тот же миг уперла в его грудь ладонь и предостерегла:
— Держи-ка ты свой рот на замке, медведь. И лапы тоже, — ударила несильно пальцами по наглым рукам, что прижали обратно к себе. — Выберемся отсюда, и каждый своей дорогой пойдет.
— Неужто я тебе, красавица, ни каплю не пришелся по нраву?
С хитринкой фырчит он. И пусть в темноте пещеры мне не видны его очи, я поклясться готова, что они блестят в ожидании моего ответа.
— Нет.
Роняю спокойно, с долей удивления. Мол, и как ты до такого додумался, медведище? А он так обиженно вздыхает. Почти возмущенно! Что-то хочет сказать. Но молчит. А потом фырчит недовольно:
— Зачем же тогда моей женой себя нарекла?
