Гром не может покидать племя и скакать по лесам кузнечиком, выкуривать тварь из пещер. А Тихий у нас больше по дипломатии мастак. Готовить или как-то убеждать Наталку пойти со мной времени не было. Вот я и схитрил.
Успевший с ней сдружиться Мирон был в корне со мной не согласен. Но кто его спрашивал!
Пообещав ему все кары Перуна, если посмеет хоть что-то вякнуть Наталке, мы двинулись в путь обратно.
— Выпусти меня, медведь!
Устало и скорее вредно, чем злобно фыркнула девушка за дверью.
В дверном проеме замелькала другая фигура. Ратник брата — Добрыня. Добрый охотник и мужик что надо. Не одну битву прошли и охоту. Но сейчас не до тебя мне, родной. Ой, не до тебя...
— Третьяк? Пора уже. Все собрались.
Заломал он непонимающе бровь, узрев меня, подпирающего дверь и беспомощно глядящего по сторонам.
— Ты чего, брат?
Он с тревогой глянул на меня и даже сделал шаг вперед, войдя в избу.
— Ничего, я щасссс... Да твою ж! — именно в этот момент дверь за моей спиной пошатнулась сильнее. Видно, ударила Наталка с помощью какой-то палки. А с виду хрупкая такая она у меня!
Вот правду говорил дед, нельзя бабам верить с виду! Ой, не зря!
— Щас, Добрыня. Щас с женой переговорю и пойду!
— С женой? — он растерянно потер затылок. — Так что, правдой молва ходит, что ты с человеческой бабой вернулся?
— Правдее некуда!
Самодовольно фыркнул я.
— Не слушайте его, не жена я ему! Он лжец!
Крикнула за стенкой Наталка. Ах ты ж паршивка такая!
— Молодинькая небось... оттого и голосливая, — хмыкнул по-доброму бер мне шепотом. А потом громче, чтобы она услышала: — Раз не муж он тебе, так, может, мне женой станешь? М? Чего молчишь, молодка, нас таких свободных и хозяйственных дюжина наберется? Позвать всех, посмотришь?
За стенкой затихли. Кажись, слова Добрыни заставили Наталку переосмыслить свой статус. Хлопнув меня по плечу, с короткой ухмылкой бер вышел из дома.
— Мы подождем около северного ручья, Третьяк.
И чувство у меня такое, что он сбегает, а меня оставляет на растерзание волчице. Честное слово, перед зубром так не дрейфил, как сейчас. Ну не держать же ее вечность закрытой в чулане?!
Сглатываю.
Молюсь коротко праматери и, отойдя от двери, хватаюсь за ручку, дабы открыть.
Открываю и тут же примирительно поднимаю лапы перед собой. Сначала надо признаться, что грешен, а уж потом просить прощения и пытаться договориться!
Хотя, помнится, нянюшка в детстве тоже мне обещала: «Что бы там ни было, Третьяк! Как бы сильно не оплошал, не гневи богов ложью, приходи к нянечке и скажи всю правду как на духу! Нянечка тебя не тронет!»
Агась, не тронет! Так, бывало, по заднице всыпет, неделю стоя за столом кушал. И ничего меня жизнь не учит!
У Наталке в одной руке не пойми откуда взятая кочерга, волосы растрепались, мои так запавшие в душу черные очи пылают огнем Перуна. Щечки зарумянились. Хороша, чертовка! Даже пылая праведным гневом хороша!
— Есть моя вина, признаю сразу благочестиво! Только выслушай!
От моей молвы она недоуменно вскидывает угольные бровки и еще сильнее хмурится.
— Ты меня как дуру за нос вел!
Шепчет не столь злобно. Точнее, гневно, но я вижу и проблеск обиды на дне темных очей.
— Не как дуру...!— вырывается у меня, и я больно кусаю свой проклятый длинный язык. Будет тебе, Третьяк, здесь сидеть и лясы точить! Ты мужик! Давай сразу к делу! — Ты пойми меня, милая, я ж не просто так, я тебя как жену привел сюда! Если бы не этот чертов вандас, то я бы все сделал по правилам! У семьи твоей тебя сосватал бы!
Больно куснув нижнюю губу, моя маленькая красавица устало вздохнула.
— Как верить твоим словам, медведь? Как? Ты бы поверил, будь на моем месте?!
И мне бы покаянно вздохнуть и пристыженно отвезти взгляд в сторону. Но я-то смелый, мать мою медведицу за лапу!
— Я бы, будь на твоем месте, черноокая. Такому ладному беру вообще себя отдал... Ай, за что?!
Больше от внезапности, чем от боли вскрикнул, растирая бок. Кочерга в ручке Наталке приняла грозную форму боевого оружия.
— Паршивец, а?! Еще спрашивает, за что?! — Она снова замахнулась на меня, но моя лапа ловко перехватила «грозное» оружие в воздухе, а вторая ухватила черноокую за талию, притянув к себе.
Губы ее сладкие мой рот отыскал сам, наверное, инстинктивно, как младенец титьку матери. Накрыл своими и как поцеловаааааал. Так что она вначале забилась испуганной птичкой в моих загребущих руках, а потом размякла, как весенний мед под солнцем.
Мммм... вкуснота какая.
Где-то сбоку раздался характерный звук упавшей кочерги. А девичьи руки крепко легли на мои предплечья. Смущенно и растерянно на меня смотрели черные очи.
— Ты жена мне, Наталка, самая настоящая. Помнишь, я тебя кусал в лесу?
На миг нахмуренный лоб недоуменно растянулся.
— Так понарошку же!
Боги, какая святая невинность!
— Ну... Это, может быть, ты так думала. А я и боги приняли наш брак как настоящий.
— Ты кругом меня обманывал. — грустно выдохнула она, опустив ресницы вниз. Нет-нет-нет, не бывать меж нами никаких грустных вдохов!
Мягко ухватил за подбородок, заставил глянуть на меня. Да, вкрадчиво произнес, чтобы вбила в свою светлую головушку и не думала о дурном.
