— Не по-людски вышло. Ведомо мне это. Мой косяк. Но за остальным, милая, не серчай, но моя ты и всё! Не отдал бы никому и не отдам. — Легкие блики испуга заиграли на дне безгранных глаз, и я поспешил большим пальцем огладить бледную щеку. — Не надо, милая, пугаться. Чую я, что и ты ко мне неравнодушна. Так зачем упираться? Судьба у тебя такая, быть бером любима.
Я сильно жалел, что оставляю ее одну со всеми дурными мыслями и страхами. Но вроде как Наталка меня поняла, пусть еще и дуется. Эх, было бы все так легко, как кажется. Мирон за ней присмотрит, конечно, но...
— Что за игры опять, Третьяк?! Правда люд городит, что ты человеческую девку приволок сюда! Забыл правила?!
С Громом мы разменялись по дороге у ручья, мужики во главе с Добрыней, узрев нас «не дружелюбно» настроенных напротив друг друга, влезать не стали. Оставаясь у ручья.
— Не девку, а жену. — Упрямо глянул брату в глаза. Пусть он старше меня на восемь весен, но норовом мы с Громом были схожи.
Поморщившись, как от тухлятины перед носом, брат ухватил меня за плечо и навис надо мной несокрушимой скалой.
— Сбрендил?! Мать и тебя и ее заживо сожрет! Забыл что ли?! Человеческие бабы — табу! Вертай обратно, пока лихо не случилось!
— Она жена мне. Перед богами жена. Слыхал, Гром? Никуда возвращать я ее не буду.
Брат недовольно покачал головой, сжав плотно зубы, процедил между ними:
— Вертай, дуралей, сказал! Как вождь тебе указ даю! Это мое последнее слово! Дважды повторять не буду!
Будто серпом по яй... по сердцу прошлись его слова. Как вождь, значит? Выходит, когда меня сорвал у черта на рогах, чтобы я тебе занозу из задницы вытащил, то «по-братски», а теперь вспомнил, что вождь!
— Я отныне, господин, с женой одно целое. Сам меряй, раз нужен тебе такой охотник, как я, в племени, то будь добр, уважь и мою суженную. Ну а если нет, то не поминай лихом и бывай!
Очи Грома заметали молнии, но будто от удара после моих слов он дернул головой и отшатнулся. От бессилия сжал кулаки.
— Мать не благословит и не примет этот союз.
— Мои заботы.
— Девчонку хотя бы пожалел... — протянул он осуждающе. — Наши же заклюют ее!
— Я ее любить, а не жалеть буду. А наши... Пущай только тронут!
— Ну смотри, Третьяк, дело твое...
— Надумала сбежать?
— Надо ли?
Тяжко и уныло выдохнула, упираясь подбородком в сложенные на коленях руки. Я так и осталась сидеть на пороге того самого чулана, куда меня совсем недавно запер бер. Зацелованная, обманутая и вроде как уже замужняя.
И такая тоска в душе поселилась, когда он ушел, что впору выть от грусти. И вроде должна злиться на него. Проклинать. А у меня перед очами покрамсанное тело мужика у реки, и давящий страх окутывает сердце при мысли, что Третьяк пошел охотиться на это исчадье Темных Богов.
И тут уже не до глупых обид и злости. Просто хочется, чтобы он остался целым и невредимым. И со мной рядом.
— Да не... Не надо.
Мирон присел на порожек рядом. Благо тот оказался широким. У беров тут все оказалось больше, выше и крупнее. Непривычно для меня, сельской девчонки, прожившей всю жизнь в маленькой лачуге, делившей спальное место с тремя сестрами.
— Только, дабы было всё по-честному, надобно, чтобы ты знала: тяжкое бремя тебя ожидает в главном доме. Мать Третьяка и вся община не одобрят ваш брак.
Вскидываю голову, поймав взгляд бера, и любопытствую прямо и без ужимки:
— Отчего же он меня женой сделал, раз все против?
— Потому что влюбился как дурак. Он и так упертый баран, а тут... — фыркает незло, — и вовсе весь разум растерял. Хотя я его понимаю... Пройти мимо такой, как ты, способен разве что слепой и глухой.
— Родня Третьяка против оттого, что я человеческого рода?
Мирон вдыхает тяжело. Причитает полушепотом про своего друга, того самого, кто умужрился мне мужем стать.
— Ох, и не по нраву мне все эти разговоры. Да, Третьяк, сволота такая, небось уже по лесам рыскает. А тебе надобно знать, дабы защититься. Власта — мать вождя и Третьяка. Она люто ненавидит человеческих женщин, сама по себе баба она строгая и властная. Но давно хочет сыновей женить. В твоем случае, Наталка, остается надеяться, что ваша с Третьяком женитьба спасет тебя.
— Мало веры в твоих словах, Мирон. А еще больше обреченности.
Бер с натугой мне улыбается, а потом взъерошивает мне волосы.
— Третьяк оставил меня присматривать за тобой. И видят боги, я бы гораздо больше обрадовался, если бы мне пришлось обороняться от стаи волков, чем от десятка баб в главном доме. Туда мне путь закрыт, милая. И защитят тебя от лютых медведиц только боги.
****
Сказки о сварливых свекровьях и ленивых да неуважительных невестках имелись в каждом народе и поколении. Я тоже была наслушана ими. Точнее сказать, напугана. Но мать в детстве всегда причитала: «Покорной невестке даже злая свекровь не страшна».
Тем не менее не думаю, что в моем случае мне хотя бы дадут шанс быть покорной.
