— Тебе еще не ведомы наши традиции, косяк Третьяка. А Агния не такой уж хороший учитель, — молодка морщится от его слов, но молчит. — По нашим обычаям, когда женщина входит в семью мужа, его братья и сестры обретают в ней сестру, а родители — дочь. Посему как члену семейства и ветви даруют подарки. Это мой тебе подарок. Нефритовый кулон с дальних земель лисьего народа. Вниз по Молочной реке к югу, к закатному солнцу.
Неуверенно ему киваю. И позволяю ему надеть на меня кулон.
— Спасибо.
Неловко благодарю.
— Будьте счастливы.
Кивает мне и уходит. Смотрю в спину удаляющегося бера. И слышу бурчание Агнешы рядом.
— Что-то он подозрительно добрый.
— Это плохо?
Кошусь на нее.
— Пока не знаю. Одно мне ведомо точно: тебя признали невесткой. Если это сделал вождь, то и Власте деваться некуда!
А к вечеру приходят сундуки с подарками и от Тихомира. Шелк и разные нити да ленты. Для платьев и одежки.
Третьяк еще не пришел с дозора. Меня к работе на кухне не кличут. И я чую очень сильно, что это не что иное, как затишье перед бурей.
Даже неохота шелка и подарки рассматривать от побратимов мужа. Они полились нескончаемой чередой в этот вечер.
Очередной стук в дверь, и я тяжко вздыхаю. Наверное, опять с подарками пришли.
Встаю, дабы отворить дверцу. А там бледная, как свежий снег, Озара.
Смотрит на меня испуганно, почти не дышит, глаза широко распахнуты.
— Я... я... сняла бусы... — заикается медведица, отчаянно потирая шею. Готовая вот-вот разреветься. — В тот же вечер... И... Я... Ну... Ощущения странные...
Потирает живот. На ресницах дрожат слезы.
— Мне... Кажется... Что... Я... Чую дитя...
Хватаю ее за руки и тут же с силой тяну в наши с Третьяком покои. Захлопываю дверь за нами и усаживаю ее на край кровати. Даю попить воды, налив из глиняного кувшина на подоконнике.
— Ну ты чего, милая? Чего испугалась? Не хочешь дитя?
Она всхлипывает.
— Хочу... Очень хочу. — Прячет лицо в ладонях. — Днем и ночью молюсь. Думала уже всё...
— Так от чего плачешь?
Она на миг замирает. Тянет ко мне руки, хватает за ладонь, судорожно просит:
— Скажи, молю богами, правду... Те бусы, они... Это они... Моих детей убили.
Отвожу взгляд.
— Прошу тебя!
Она встряхивает мою ладонь. И я решаюсь ей как-то объяснить все.
— Не знаю наверняка, Озара. Но они зачарованы темной магией. Проходя мимо тебя, всякий раз я чуяла от тебя запах смерти. Но умирала не ты, а то, что внутри тебя. Дитя. Сейчас я этот запах не чую.
Она всхлипывает, тянет мою ладонь к себе и прижимает к животу.
— Молю, скажи, он жив? Дитя живое? Мой малыш?
Прикрываю глаза и прислушиваюсь. Слабое свечение. Только сформировались ниточки, не все растянулись. Но кровь уже бурлит по сосудам.
— Жив... Но тебе надобно себя беречь. Никаких слез, Озара.
А у нее по щекам они продолжают литься, она сглатывает, когда я вытираю ей мокрые щеки.
— Ну ты чего? Говорю же, нельзя тебе плакать.
Улыбаюсь ей обнадеживающе.
— Да как тут не плакать, если собственная мать мне эти бусы подарила?
С горечью спрашивает у меня.
****
— Отчего грустная такая?
Своей короткой бородкой Третьяк царапает кожу моего плеча. И тут же целует покраснения. Я сильнее кутаюсь в его объятья. Мне спокойно под его боком. Тепло и уютно.
Я не чую себя низшей, рабой или слугой мужа. Быстрее изящной статуэткой, которую тщательно оберегают и лелеют. Но все же...
— Мне страшно.
— О чем ты?
Хмурость и строгость струятся в его голосе. И на миг мне хочется забыть обо всем. Завраться. Вернуть разговор в другое русло. Но... рано или поздно придется ведь сдереть кожицу и с этой раны.
— Еще пару дней назад меня были готовы здесь порвать на ленточки. Сегодня все здороваются и разговаривают. Когда рядом ты, меня не обижают, но стоит тебе развернуться... Мне страшно, что меня не примут до конца. Страшно, что однажды ты устанешь меня защищать.
— Мне тоже страшно, милая.
Его неожиданная откровенность заставляет меня изумленно распахнуть очи. Разыскиваю в свете лунного сияния его лицо.
— Тебе? Страшно?
Неверующе шепчу. И он на полном серьезе, без тени шутки молвит:
— А как ты думала, милая? До трясучки. Страшно было, когда ты слегла больная там, в лесу. Я как чумной метался с тобой по дороге на руках. — Меня нежно оглаживают большим пальцем по щеке. — Страшно, когда тебя здесь оставил, а сам рыскал по пещерам в поисках твари этой. Боялся безумно, что когда вернусь, твой след уже простынет. Знал ведь, что не примут они тебя. Знал, вся надежда на твой дух и силу была.
Его палец скользит ниже по подбородку.
— Страшно, что настанет день — приидет ворог, которого я не осилю. И не за себя страшно. А за тебя, милая. Кто же тебя потом защитит? А тут... знаю, быть может, кто и рыскает на тебя, ужалил словом. Но я точно знаю, что случись что со мной, мои братья присмотрят. Ты не гляди, что Гром суров, а Тихомир молчалив. Теперь ты часть семьи. И они будут тебя защищать как сестру. А мать... Я не могу воевать с ней. Она дала мне жизнь, выносила и выродила. Только защищаться, милая.
— Что же дальше, мм? Как мы с тобой?
Спрашиваю, наслаждаясь негой удовольствия.
— А дальше мы вместе... Ммм, желательно нагие и...
