Давно, и разговор их успела услышать. И согреться у костра, обмотанная чужим плащом. До сих пор не вериться, что спаслась от страшной участи. А с другой стороны, уже ни во что не верю.
— Вот, дочка, держи-ка. Молоко это с медом. Попей. Я, конечно, не целитель, но по жизни знаю — успокаивает.
Невысокий, широкоплечий дед с густой бородой протянул мне деревянную плошку. Светлые стенки которой еще отдавали теплотой. Приняв угощение, я робко кивнула старику, устроив плошку себе на коленях.
Вокруг костра расположились на подстилках из ели трое мужчин. Тот самый младой светловолосый юныша, что меня прознал. Грубый ратник, что спас слева, и вот этот добрый дед. Глянув вокруг, я увидала еще не меньше двух дюжин костров. Большая дружина.
— Ты пей-пей, пока оно теплое. У местных выменяли молоко на трофеи. Ну и жадный люд в ваших местах.
Проговорил дед, бросив в костер еще пару веток. Я поморщилась об упоминание своих односельчан. Твари.
Злые мысли, как уголь, все заляпывают, к чему притрагиваются, лучше их выкинуть из головы.
Так говорила Матриша. И словно почуяв присутствие боевой подруги, я скинула со своих плеч все, что о них думаю, и все проклятия. Пускай их Перун рассудит да Сварог.
Глотнула молока, и в горле вмиг потеплело. Сделала еще один глоточек, и внутри вроде все принялось оживать. Тело перестало казаться замороженной глыбой. Я снова чуяла себя живой. С презрением морщась от синяков и ударов, оставленных мне насильниками.
Отыскав взглядом того самого юннышу, что спас меня, уставилась на точечные черты лица. Светлую бородку да тонкие усы. Да только ничего припомнить не смогла.
— Не помнишь меня?
С грустной улыбкой спросил он у меня, и я честно мотнула головой. Он же преданно глянул на меня, как будто желал рассмотреть насквозь.
— А я тебя и Снежинку никогда не забуду. Как она меня шила на живую. И твой голос. Ты уговаривала меня дышать во сне. А я просил не отпускать меня. Стыдно признаться, а страшно было помирать.
— Не стыд это. — спокойно молвил ратник, высокий мужчина, отчего напоминал мне кузнеца. Крупные ладони, а лицо будто из дерева вырезано. Вроде бы и суровый, да только справедливый, что ли? Такие зачастую гибнут первыми на войне, не умеют прикрываться другими. — Боги нам на то жизнь и дали, дабы мы ее достойно прожили. Сделали что-то достойное, хорошее. Каждый должен делать то, ради чего родился. Мы — защищать, она — исцелять. Так что ты на нас, девка, не серчай. Одно не могу понять, с чего эти охламоны тебя гуленой нарекли? Не могли найти легкую на подол бабу, что ли?
— Меня и вправду подстилкой в селе называют. Как и всех вернувшихся с фронта целительниц.
Неожиданно хрипло проговорила я, не отводя взгляда от белой жирной сеточки на молоке.
— Не понял...
Грубо фыркнул ратник, но старец поспешил его осадить.
— Ты погодь кипятиться, Святославушка.
— Да чего она городит, Макар?!
— Похоже, правду и городит, — старик поскреб бороду, прищурился. — Не от нее первой я подобное слышу. С Микулей вчера у придорожья разминулся, так он сказал, в их городе пять девок век свой укоротили. Довели молодок спленицы.
— И мне мать писала, что о целительницах дурная молва ходит в селе.
Поджала губы тот самый светловолосый, и ратник лишь недовольно сжал кулаки.
— Как пить дать, бабы воду мутят. Вот ведь сучье племя... Ты уж звиняй, Наталка.
Я и бровью не повела, молча продолжила пить свое молоко. А еще думать. Да, думать мне определенно надо было, а еще тикать отсюда. Не будет мне места в родном селе. Тесно мне будет там с теми, кто молча отвернулся от моей беды и помоями обливает.
Ой тесно.
Уходить мне отсюда надо.
— И стало быть, и тебя тоже поласкают, девонька?
С сочуствием глянул на меня старик. Я молча опустила глаза, продолжая пить молоко.
— А семья твоя что? Неужто молча терпит?
— Замуж они меня собрались выдавать, за вашего годка (имеется в виду за вашего одногодку).
— Разума они что ли лишились? — выругался рядом воевода и сморщился. — Совсем уже люд простой страх потерял и перед богами, и перед князем?!
— Не пойму, зачем клеветать, вы же нам там жизнь спасали. Вы герои. Да на вас молиться надо.
Фыркнул с досадой этот самый Влас, а у меня неожиданно смешок вырвался горький. Я бы поплакала, да слезы мои иссякли. Наплакалась за себя, родимую, за клевету, за смерти подружек, за непонимание, за то, что чуть не снасильничали. Не осталось больше слез.
— Потому что народ дурной и злой. Ненавидят друг дружку и кусают, как есть возможность. Потому что глупые ослы, любят почесать языком.
Спокойно проговорил воевода и растерянно провел рукой по своим светлым волосам.
— Эх, девка, ну и выпало тебе доля не из легких. Даже не знаю, чем тебе подсобить. Чего надумала делать?
На дне плошки осталось совсем ничего молока, вытерев губы рукавом, я неожиданно для себя поняла. Домой не вернусь. Ни за какие коврижки, хватит и шести лун моих мучений.
Аль такой слух пошел, рано или поздно кто и снасильничает.
— К боевой подруге уеду. Она мне как старшая сестра. Примет. А там уже видно будет.
— А где живет она, знаешь?
