Гляжу на нее, а у самого ком в горле. Паршиво на душе у меня, только она и спасает, не будь Наталки рядышком, даже не ведаю, что бы сделал от тоски и печали.
Добро со мной обходились белые. Уважительно. С ними, плечом к плечу, я еще повоевал в нижнем ущелье змей и в горах Хельги. Ловкие воины, что не уступали нам ни в силе, ни в мастерстве, ни в благородстве.
Но не мои они побратимы. И всё тут. Мишка внутри словно среди чужаков себя чует. Выть охота на луну по-волчьи. Да одна Наталка — отрада моему измученному сердцу.
— А ты почему не ешь?
Тихо спрашивает она, робко глянув из-под ресниц на меня. Последние два дня она у меня необыкновенно грустная и задумчивая. Хотя поначалу ей у белых несказанно понравилось. Я корил себя за то, что сразу не взял меры в родном клане, видя, как мать ею пренебрегает. Надо было ее к Ганне приставить, к другим благородным и добрым самкам с добрым сердцем.
Тогда быть может сейчас бы не оказался в чужом краю. А так я вероломно решил, что мать побесится, но все равно примет мою волю. Я позабыл, с кем имею дело... Она отца своих детей не пощадила. Уж меня тем паче...
— Да ем я! — черезчур весело фыркнул я, громко фыркнув и ухватившись за ложку, зачерпнул больше тушеного мяса с грибами, отправляя себе в рот. Но Наталка окончательно оставила ложку в сторону, а потом, уложив локти на столе, опустила взгляд, явно решаясь со мной заговорить. Да вот смелости, видать, еще не зачерпала.
— Что-то стряслось, милая? Обидел кто?
Я и позабыл о еде, серьезно глянув на нее. Надо вытрести из нее всю правду, а то она та еще молчунья сердобольная. С нее станется снова сидеть молчком, пока я и не ведаю, что мою печальку обижают.
— А ну быстренько все как на духу выложила!
Строго потребовал я, внутренне напрягаясь. Только от одной беды отцепились! Что еще произошло?!
— Я тут... краем ухом услышала, что... — прикусывает нижнюю губку измученно, побуждая во мне совершенно другие желания, кроме того, дабы узнать всю матку-правду. Ох ты ж моя красавица! Ну как мне от тебя оторваться! Залюблю сегодня. Мммм... Так, Третьяк, соберись! — Что, принимая службу в чужом клане, бер должен отречься от своего родного.
Все мое игровое настроение вмиг испаряется. Желваки заиграли по щекам, и я недовольно поджимаю губы, выжидающе устремив взгляд на Наталку.
— Ну и какой "дятел" тут мимо пролетал?
Она на миг смущенно на меня смотрит, но тут же распахивает такие желанные мною уста.
— Не в этом дело, Третьяк...
Но до меня быстро доходит, что общими силами мои хитрожопые родственники могли отправить разжалобить Наталку только одного бера. К чьему слову она бы не просто прислушалась. Но и сразу же пожалела меня.
— Мироха, зараза такая.
Вырывается у меня от осознания, что это точно был он! И Наталка тут же испуганно распахивает ресницы, возмущенно глянув на меня. Я аж проникся, честно слово!
— Да не имеет значение, кто сказал! Мне обидно, что не ты! Разве мы не повязаны браком, Третьяк!? Разве не жена я тебе!
— Жена. — согласно кивнул я, не уходя на попятую. — Только зачем тебе это знать? Лишний раз тревожиться? Пустяковое дело!
— Не делай так! — неожиданно, будто ужаленная в свой красивый миленький зад, Наталка подпрыгивает на ноги и хлопает ладошами по столу. Лишь ручкам своим больно сделала.
Но вся пылая праведным гневом, она невольно напоминала мне грозного мышонка, что требует правды у кота. Еще и возмущенно округлые щечки румянцем покрылись. Так, а о чем она там говорила...
— Я вижу, как ты тоскуешь, как тебе больно. Они же твоя семья, ты не можешь от них...
— Моя семья — ты!
Отрезаю я быстро и не раздумывая, вмиг растеряв весь жар возбуждения. Ну что за гадство, ммм?
— Но Третьяк... — жалобно потянула Наталка, вмиг обогнув стол и встав напротив меня. Она ласково положила ладошки на мою бородатую моську. — Я не хочу, чтобы жертвовал частью себя ради меня. Твои братья, ты же к ним очень привязан.
— Как привезался, так и развежусь. — фыркнул я мрачно, обнимая округлые бедра и подтянув к себе ближе. Дабы уткнуться носом в ее живот. Тонкие пальчики заскользили по моим волосам.
— Любимый мой, тебе больно уже сейчас. А когда боль скользит в твоих голубых очах, мне реветь охота.
Обнимаю ее крепче, потеревшись щекой о ткань платья, пропахшие лесом и елейником. Ради нее, ради ее благополучия, я готов это стерпеть. Да, я смогу... Но ей говорю другое.
— Брось, Наталка. Пройдет время, и все забудется.
— Не забудется. — тяжко выдохнула она, продолжая пропускать пряди волос через свои пальцы. — Раны, причиненные близкими, не дают о себе забыть. Имея дурной нрав, гнояться и болеть.
— О чем ты? — я уловил в ее голосе вселенское одиночество, щедро приправленное грустью. На миг мне показалось, что нащупал этим разговором тот самый узел, что давит на ее сердечко, погружая мою красавицу в вечную печаль.
Подняв на нее очи, я слегка отвел голову назад, уловив любимые темные глаза, но не убрал рук с манящих бедер. Не хочу отпускать. Тем более сейчас.
