Тяжело вздохнув, Наталка прикусила нижнюю губу. Не-не-не... никаких там отговорок и молчанок. Устроив ее к себе попкой на колени, я ухватил пальцами точечный подбородок, повернув к себе личиком. Нежно огладив большим пальцем линию челюсти.
— Говори, милая. Мне ты можешь довериться. Что за твои секреты обошли меня стороной!
Она невесело хмыкнула.
— Я всегда тебе доверяла и не лгала, в отличие от тебя. — Тычет мне пальчиком в грудь. Но тут же опускает его вниз. — Но один секрет я все-таки надеялась, что уйдет со мной в могилу.
Хмурю брови, словив ее ладошку, и крепко сжимаю.
— О чем же ты, печалька моя? Ты что-то умолчала от своего любимого мужа?
Она тяжело вздыхает.
— О таком не принято говорить жениху аль мужу. А любимому и вовсе стыдно. Но... — Она досадливо прикусывает губы, робко глянув мне в очи, потом жмурится и выпаливает: — Я тебе солгала, Третьяк, не сирота я.
Отводит взгляд, страшась глянуть в мои очи, и ломает пальцы в руках. Выдает:
— Вот так вот... Есть у меня и мать, и кровные сестры.
Не такая уж страшная ложь. Облегченно выдыхаю. Я уж себя вообразил черт знает что... Но с языка срывается любопытство:
— Почему же ты мне молвила до сегодняшнего дня другое?
Наталка вся сжимается, я чую ее боль и обиду. Прижимаю к своей груди, глажу по точечной спинке. Проходит время, прежде чем она начинает говорить:
— Я воевала, Третьяк. Почти три зимы сначала на южном фронте, потом у Солянки, аккурат неподалеку от вас. Не по своей воле я на войне очутилась, но старалась совестно делать свое дело и сохранить свою честь девы. Когда меня забрали из отчего дома, мать не пререкалась. И мое жалование за годы моей службы тоже ей приходила. Я была не в обиде...
Печалька жмет плечиками, слегка прикусив собственные уста.
— Все понимала, старшая сестра была при детях. А после меня еще две девки. Всех кормить надобно. Отец сгинул в море, еще до того, как меня забрали. И я... не думала, что, вернувшись домой, меня туда не примут.
— Погодь. — Что-то внутри перекрутилось, мой голос хрипел, но инстинктивно я чуял, что ей сейчас нужна поддержка и безграничная ласка. Посему глубже вдохнул и понизил голос до вселенского спокойствия и безмятежности. — Что значит «не примут в отчий дом»? Как это?
Она постыдно прикусила сильнее губу, почти до крови, чутка отстраняясь от меня, даже не рискнув глянуть в мою сторону.
— Девок воевавших по возвращению в родных краях называют походными шлюхами. Что обхаживали дружинников князя. Женихи отказываються от бедняжек, а родители спешно выдают замуж, дабы замять позор. Меня ожидало в родном тереме участь не лучше.
— Тебя пытались насильно выдать замуж?
Мой голос охрип, от одной мысли, что другой мог назваться ее мужем. Другой бы сейчас держал ее на коленях, быть может, уже бы зародил в чреве печальке свое семя, весь мир перед очами краснеет. Зверь внутри подымается на дыбы, злобно оскалившись.
Никому.
Никогода.
Не отдам.
Только моя.
Надо взять себя в лапы. Не пугать своей привязанностью, душительной любовью. Она человечьего рода. Не медведица. Не поймет. Испугается. Но Наталка так сильно занята своими переживаниями, при этом стыдливо уводя от меня очи, что и не замечает, как толстые жгуты сосудов, словно змеи, подступили под кожей от гневного бегущего потока крови.
— Пытались... — Вздыхает и морщит личико от отвращения. — За старика, он был старше и мамки, и папки. Я с его дочерью в детстве в куклы играла. Мать взяла у него взаимы на свадьбу сестер младших. Их должны были сосватать, но я вернулась с войны. И семьи женихов быстро перехотели родниться с семьей «казармной шлюхи».
— Не смей называть себя так!
Прежде чем подумать, мои пальцы ухватили ее за подбородок, силой заставив глянуть на меня. Ей, наверное, больно! Поразила меня мысль, и я смягчил захват.
— Ты воевала наравне с мужиками. Хрупкая девочка, как тростинка. Спасала их. Сколько мужей, отцов, братьев и сыновей вернулись благодаря тебе и другим целительницам. Да ради всех богов! Вы и моих побратимов спасали, как вас за это можно осуждать?!
— Тем не менее это так... Молодые девки и столько мужиков, грех сплетням не зародиться.
С болью улыбнулась она мне.
— Война — это бесчестье, смерть, боль. Люди, загнанные в капкан смерти, не хуже зверей. Даже если что и случилось... — Спотыкаюсь на слове, потому как действительно солгу, если скажу, что не видал подобное. Снасильничать девку на войне — дело немудреное. И много чести не надо. Паршивее всего, когда свои же насильничают. Видал и не такое. — Не ваша вина, если такое случилось.
— А мамка моя считала по-другому. — Слезинки крупными горошинами стекали по ее впалым щечкам. — Так и сказала мне в лицо: «Лучше бы ты и не возвращалась живой». И сестрицы на меня злобно смотрели, что замуж не смогли выскочить изо меня.
— Ты поэтому сбежала?
Она, болезненно сжимаясь, тяжко вдохнула. Задыхаясь слезами.
— Н-нет... Меня... Я... не... могу... сказать... Я...
— Наталка... Глянь мне в очи! — Ухватив за плечи, я крепко ее тряхнул. Словив ее потухший взгляд. — Говори!
Шепнул тихо, но с легким хрипом приказа, от которого ей было не увернуться.
