Подгребая веслом, Александр подогнал обласок к пустынному берегу. Все так же дул промозглый осенний ветер, уныло посвистывая в голых почерневших от сырости ветках прибрежного тальника. Накрапывал дождь. Сырая земля уже не впитывала воду, и дождевые капли копились, собираясь в человеческих следах, понижениях, образуя причудливые лужицы и лужи.
– Пошли, гвардеец, в комендатуру! – расставляя ноги пошире, комендант зашагал по тропинке. Следом за ним, выбирая место посуше, двинулся и Щетинин, забросив свой тощий мешок за спину.
Поселок словно вымер. Пока шли в комендатуру, не повстречали ни одного человека. Кругом полуразрушенные шалаши, почерневшие на земле круги от старых кострищ… В центре поселка стояли три рубленых барака. Полузакопанные в землю, они невысоко возвышались над землей. Два барака были закрыты пологой односкатной крышей, сверху она аккуратно была заложена дерном; у третьего – крыша была еще не доделана.
Против бараков комендант остановился и, оглядывая строительную площадку, коротко похвалил:
– Молодцы, успели к зиме!
Александр внимательно осматривал в беспорядке разбросанные шалаши, стараясь определить, в каком из них живет его семья.
«Разве в этом муравейнике определишь!» – подумал Александр и безнадежно махнул рукой.
Талинин взбежал на крылечко из трех приступок и, открыв дверь, повернулся к попутчику:
– Заходи!
Александр тяжело протопал по ступеням и вошел вслед за комендантом в избу.
В жарко натопленном помещении густо пахло смолой, замешанной на чем-то кислом и затхлом. Против двери у окна стоял стол. Слева и справа от входа вдоль стен – два топчана. На одном топчане, распустив гимнастерку, лежал поселковый комендант. Около стола сидел помощник.
Увидев входившего начальника, Сухов торопливо поднялся, одергивая гимнастерку.
Талинин молча прошел к столу и сел на лавку, словно не замечая вытянувшихся по стойке смирно подчиненных.
– Почему поселок пустой?
– Дак погода… И похороны седни, старика Христораднова хоронят, – оправдывался Сухов.
– Как дела с постройкой бараков? – продолжал расспрашивать Талинин.
– В двух живут, третий – достраиваем! – докладывал поселковый комендант.
– Торопись, вот-вот белые мухи полетят! – Талинин строго посмотрел на Сухова и, показав на своего спутника, топтавшегося около порога, сухо проговорил: – Принимай пополнение. Еще один спецпереселенец – Щетинин Александр Дмитриевич.
– Это че, муж Акулины Щетининой? – Сухов перевел взгляд на стоявшего у порога высокого мужика.
Александр утвердительно кивнул головой и хриплым от волнения голосом нетерпеливо спросил:
– Мои здесь? Они живые?
– А где же им быть! – усмехнулся Сухов и вопросительно посмотрел на Талинина.
– Пусть идет! – разрешил Талинин.
– Иди, Щетинин! – приказал Сухов и тут же пояснил: – Твои в ближнем к реке бараке живут. Щас на похоронах они.
Никто не отводил кладбище в поселке номер шесть, его отвела сама жизнь. Как похоронили первых спецпереселенцев в мелком березняке подальше от жилья, там нашли успокоение и все остальные.
Старика Христораднова пришло провожать все население поселка. На краю могилы лежал гроб, выдолбленный самим стариком из осиновой колоды. Федот Ивашов прибивал гвоздями колотые доски, закрывающие гроб.
– Прощай, Аким Северьяныч, мы выполнили твою волю: похоронить тебя по-хрестьянски!
Мужики разобрали веревки, приподняли гроб с земли и осторожно опустили в могилу. Дмитрий и Михаил, сыновья старика Христораднова, взяли по горсти земли и бросили в могилу. Сырая земля глухо ударилась о крышку гроба. Следом застучала земля, брошенная в могилу остальными провожающими. Зазвенели лопаты… Захлюпали носами, запричитали бабы. Акулина стояла в толпе, держа на руках маленького Костю, оробевший Федька жался к матери. Крапавший с неба дождь сменился снегом. Сверху падали крупные белые хлопья.
Горе и радость на Руси рядышком ходят…
В самом конце октября погода резко переменилась: как-то сразу закончились сырость и слякоть с мокрым снегом, и наступило сухое, с легким морозцем, время. Пообсохли и облегченно выпрямились отяжелевшие от воды и мокрого снега ветки деревьев.
По земле, прихваченной сверху мерзлой корочкой, струилась снежная поземка. Набиваясь под коряжник и неровности, снег образовывал причудливые белые наносы, точно кто-то нарочно прикрыл землю черно-белым лоскутным покрывалом. Все посветлело. Небо раздвинулось и вширь, и ввысь.
Раннее утро. За рекой, на горизонте алела слабая заря. Скрипнула барачная дверь; в темном проеме показалась человеческая фигура.
Иван Кужелев мягко прикрыл за собой дверь. После одуряющей барачной духоты воздух показался особенно свежим и бодрящим. Он энергично помахал руками, разгоняя легкий озноб и остатки сна. Посмотрев на тлевшую за рекой зарю, на высокое чистое небо, Иван негромко проговорил:
– Кажись, и до зимы дожили!
Со стороны реки слышались непрерывный шорох, потрескивание, глухие удары. Иван, вытянув шею, прислушался:
