– На работу, сволочи! Ухряпались они!.. – Затем, повернувшись к Поливанову: – Смотри у меня, проверишь! – и погрозил неопределенно кулаком. Хлопнув плетью по сапогу, он неторопливо пошел по набитой тропе мимо чвора на Васюган, к переправе.
Акулина безвольно опустилась на землю и прижала к себе сына. Испуганный Федька приник к материнской груди; мать машинально гладила шершавой ладонью выгоревшие волосы сына.
– Мать твою за ногу! Да что же такое делается! – Жучков в ярости сдернул с головы старенькую кепку, хлопнул ее об землю и, чуть не плача, стал ожесточенно топтать ее ногами. Прилив ярости угас, и Афанасий на ослабевших вдруг ногах подошел к осине и безвольно опустился на узловатые корни дерева.
– Да как так можно?! – бессвязно повторял вконец расстроенный бригадир.
На вытоптанном пятачке около обеденного стола валялась в пыли кепка.
– Можно, дядя Афанасий! – проговорил с назидательной издевкой Степан Ивашов. – Имя все можно – они начальство… – и посмотрел на Поливанова. – А мы с тобой – коровяки; пнул ногой и прошел мимо. – Степан поднял фуражку с земли, выбил о колено пыль и подал ее бригадиру.
– Вы, ребята, того – собирайтесь на работу! – неуверенно промямлил помощник коменданта.
– Пойдем, пойдем, Христосик, – насмешливо проговорил Николай Зеверов. – Жалко, гармошку в поселке оставил, а то щас бы с музыкой – с Интернационалом…
– Вот и ладно, ребята! Вот и хорошо! – откровенно обрадовался Поливанов. – Я тут побуду, прилягу в тени – больно жарко седни!
– Полежи, полежи, дядя! – хохотнул Николай.
Со стонами, со всхлипами бригада собиралась на работу.
Как обычно, Жучков закашивался первым. Литовка со свистом врезалась в траву, стеной стоявшую перед косцом, и с легким шорохом покорно падала в валок. Всю свою неизлитую злость мужик вкладывал в нехитрое орудие – литовку. Косовище гнулось в руках опытного косаря. А мужик все гнал и гнал прокосы, мокрая рубаха липла к лопаткам, пот заливал глаза. Он только уросливо встряхивал головой; и нельзя было понять, то ли плачет косец, то ли стряхивает пот, разъедающий глаза.
– Коровяки… Мать вашу! Умники… Сгноим кошенину, передохнет весной скотина, а следом и мы… – кровавая пелена застилала Афанасию глаза.
Солнце, клонившееся к вечеру, нещадно палило. Иван Кужелев остановился на короткое время, уперев пятку косы в землю, тяжело оперся о косовище, поглядывая в бездонное небо.
– Господи, и откуда только взял, что погода испортится! Ну и лешак кривобородый!
Казалось, не было такой силы в природе, которая могла бы переломить нещадный зной и охладить прокаленную солнцем землю. Недалеко от косарей, на вершине одинокой осины сидел молчаливый ворон, широко раскрыв клюв. Да низко над водой чвора чертила воздух стайка береговых ласточек – стрижей.
Солнце опускалось все ниже и ниже, а мошка слепила глаза косарям все сильнее и сильнее. Зловредный таежный гнус – мошка с каждым взмахом литовки тучей поднимался из потревоженной травы. Люди отчаянно чертыхались, в кровь раздирая руки и лицо. Наконец вся трава была свалена до самого чвора; осталось только изумрудное ожерелье, кольцом опоясавшее топкий берег озера.
Афанасий воткнул свою косу. Он из-под руки смотрел на багровое закатное солнце, нижний край которого уже потонул в лилово-черной туче. Бригадники, заканчивая последний прокос, подходили к бригадиру.
Где-то там за горизонтом вдруг вспыхнула багровая зарница, осветив на мгновение черную тучу. Люди замерли. Через некоторое время послышался глухой отдаленный грохот.
– Ну вот, кажись, дождались! – в сердцах сплюнул Жучков. – А сухая кошенина лежит… Теперь отдохнем, мать ее за ногу!..
– Может, ниче, дядя Афанасий, – пронесет мимо! – пытался успокоить бригадира Иван Кужелев.
– А-а! – досадливо отмахнулся Жучков. – Посмотри, какая мошка поднялась!
Последней в прокосе шла Настя. Перед ней постоянно маячила спина молодого косаря, почти мальчишки, Мишки Христораднова. От этой монотонно покачивающейся спины у Насти рябило в глазах, к горлу комом подступала тпшнота. Закутанная косынкой от мошки, Настя задыхалась.
– Когда же кончится прокос! – в ее мозгу только одна мысль.
Наконец Мишкина спина замерла, прокос уперся в топкий берег озера. Вконец измученная Настя остановилась. Опираясь на косовище, она посмотрела на закат. В это время полыхнула на горизонте молния, и через некоторое время докатились глухие раскаты грома. Молодая женщина испуганно перекрестилась. И вдруг на противоположной стороне чвора, уже затененного вечерними сумерками, увидела обласок. Забыв про усталость, она торопливо подошла к бригадникам.
– Мужики, смотрите, обласок!
Ходкий обласок, управляемый опытной рукой, быстро скользил вниз по Варыньоге. Медленно уплывали назад низкие илистые берега, поросшие жесткой осокой, между корнями которой сочилась вода, окрашивая буро-красными потеками сизо-голубой ил. Илистые берега испещерены птичьими следами. Тут и едва заметная паутинка следов непоседливой трясогузки, более заметные крестики многочисленного царства куликов, хорошо отпечатанные большие кресты вездесущих вороватых ворон.
