Вот такая анкета. Глупости, и больше ничего. На мой взгляд, была бы любовь, остальные все качества можно воспитать общими усилиями. Но на анкету ответили пятьсот двадцать человек, а значит, в ней есть какая-то часть рационального зерна. И в таком случае моя мать имеет девяносто процентов, а может, и все сто, чтобы быть идеальной женой. А у отца только два полноценных качества — ум и опрятность. Какое значение они имеют, когда других качеств нет?
Я думаю, с умом все же в анкете что-то недооценили.
Нужно еще разобраться, что это за ум и почему он занимает у мужчин шестое место, а для женщин совсем не обязателен.
Все перечисленные характеристики для мужчин и для женщин я заменил бы одной — ум.
Это не тот ум, который уходит в отцовские задачи, и не в полном смысле житейский опыт, а особый ум — чтобы уступать, не ссориться, поговорить по душам и вообще вести себя по-человечески. Для женщин и мужчин этот ум — их верность, скромность, честность, чуткость, это даже опрятность и умение вести хозяйство. Ведь каждый умный человек понимает, что от этих качеств зависит нормальная жизнь, и старается их развить. Этот ум — «неэгоизм». А отец — эгоист. У него есть ум профессиональный, который нужен для его работы, есть «ум вообще». У матери туговато с «умом вообще», то есть с общим развитием, и по профессии она просто пекарь, но у нее есть «неэгоизм». В каком-то отношении она умнее отца.
Еще я изучил статистику вступлений в брак в этой же статье. Смысл статистики — выяснить, почему люди женятся и что из этого выходит. К моим родителям мог подойти только один повод для женитьбы — необходимость в связи с рождением ребенка. Оказывается, по статистике в этом случае количество счастливых и несчастливых браков абсолютно одинаково. Счастливых браков — 21,43 %, несчастливых — 21,43 %, а удовлетворительных 57,14 %.
Однако если бы мои родители поженились, их брак не только бы не был счастлив, но даже не был бы и удовлетворителен. У них бы ничего не получилось. Мои родители — неровня. Неравный брак как был до революции, так и остался, только суть другая. Здесь ни при чем равенство прав мужчины и женщины. Моих родителей разделяет разница интересов и желаний.
А может, виновата не разница в духовном развитии, а отсутствие любви и эгоизм? Все равно очень обидно, что это случилось именно с моими родителями.
Двадцать девятое декабря.
Капусов спрашивает:
— Где ты Новый год справляешь?
— Не знаю, — отвечаю небрежно, — пока не думал.
А Новый год я всегда до сих пор встречал с мамой.
— Поедем, — говорит, — с нами на дачу. Никого из чужих не будет. Родители и Антонина наша с мужем.
Отец сказал, чтобы я взял с собой приятеля, вдвоем повеселее.
— Поедем, — соглашаюсь.
Тонина будет. Мама, наверно, не отпустит.
А тут еще осложнение. Прихожу из школы (мама на работе), а на столе, в кувшине (мы в нем капусту квасим), елка-палка стоит. Это для меня. Сел я под эту елку и не знаю, что делать.
На нижней ветке качается на качелях балеринка в пышной, абрикосового цвета юбке. Я помню ее с детства. И семейство гусей, и тонких, выгнувшихся арлекинов. Бабушкины игрушки.
Лучше бы этой елки не было, мне было бы легче уйти. Я ведь все равно уйду. Несмотря ни на что. Могу же я себе такой пустяк позволить! Для меня это очень важно. Я хочу с Тониной Новый год встретить.
Вечером, конечно, скандал. Я разорался:
— Почему я должен сидеть у твоего подола?
Я взрослый человек, через два месяца паспорт получу.
Я же не буду всю жизнь с тобой сидеть. Имею я право на личную жизнь? В этом ты мне не откажешь!
Мама чуть не плачет, а потом говорит:
— Ты же не можешь поехать туда с пустыми руками. Наверно, мне нужно позвонить родителям этого мальчика и спросить?
— Ты что, так не принято! Нельзя так. Все это иначе делается.
— А сколько же тебе нужно денег?
— Понятия не имею. Потом, деньги — это пошло.
Надо что-то другое. Бутылку шампанского, например.
— Может быть, отцу позвонить, посоветоваться?
— Не позорься, пожалуйста. Что мы, сами дураки?
Мать пошла на кухню рыбу жарить. Она отходчивая, совсем не злопамятная. Слышу, приговаривает:
— Ах ты, тресочка-затрещинка. Люблю нашу рыбу, а вот хек в рот не возьму, он у нас не водится.
Я решительно направляюсь в кухню.
— Мама, что за глупости ты несешь?
— Я не с тобой разговариваю. Я так, сама с собой.
И что это я раздражаюсь? Ну, болтает — и пусть болтает. Даже скучно было бы, если бы она все молчком. Такая уж она есть. И никто ее не переделает, как, впрочем, и меня.
— Достань-ка со шкафа большую латку, — просит мать.
Достаю ей латку и сажусь на табурет.
— В кого же я длинный такой? — спрашиваю ее. — Ты коротенькая, и отец невысокий.
— Так ведь в деда, — отвечает мать, не задумываясь.
— Это в какого же деда?
— В моего отца.
— И давно ты это знала?
Видимо, матери кажется странным мой вопрос. Она стоит передо мной и вытирает о передник руки.
— Ну конечно, давно. Как ты подрастать начал, я и заметила.
Вот так. Живешь-живешь, и вдруг совершенно случайно на шестнадцатом году жизни выясняется, что фигурой ты вышел в деда, который, захлебываясь, орет: «Незаконный!»
