— Мишке Капусову, — соврал я. Не знаю, поверил он мне или нет.
Гусев ушел в комнату и тут же появился, уже в полушубке. Сказал:
— Прощай, брат.
Я хотел проводить его, но меня опередила Тонина.
Она выбежала на улицу в своем длинном платье. По звуку я понял, Гусев вытащил из снега воткнутые лыжи, палки и возится с креплениями. И я подумал: вдруг она не вернется сюда больше, уйдет за этим человеком в своем воздушном платье и легких туфельках прямо по снегу? Я бы на ее месте так и сделал.
Я ее благословил и тут же испугался, будто увидел, как она идет в наброшенном полушубке и он рядом, круглоголовый мужчина-мальчишка. Но она вернулась. Ни она, ни я не ушли за Гусевым.
В топке цвели огненные цветы и порхали огненные бабочки, а в поддувало валились огненные звезды и долго и затаенно мерцали из золы.
Тонина села рядом — какая-то сникшая, даже плечи у нее горестно опустились. Когда Гусев вставал, он сдвинул чурбан, и Тонина оказалась совсем близко от меня. Сидеть ей было неудобно, и она положила руку на мое плечо.
Меня куда-то понесло, кружилась голова от выпитого вина, жара печки и оттого, что Тонина сидела бок о бок со мной. В комнате все играла музыка, прекрасная и печальная, из какого-то кинофильма. И я неожиданно для себя сказал:
— Я вас очень люблю.
Сказал и опешил. Это было не объяснение в любви, я будто сообщал ей само собой разумеющееся, чтобы утешить ее немного. Она тихо ответила:
— Спасибо, мальчик. Я знаю.
Что она знает?! Что она знает обо мне? Зачем она вернулась? Я чувствовал горький запах ее духов. Зачем она положила мне на плечо руку? Я же не каменный.
Я ради нее маму бросил.
Я смотрел на пляшущий огонь, все события этого дня навалились на меня разом. И я позорно заплакал.
Тонина перепугалась, стала гладить по голове и уговаривать:
— Ничего, ничего, все пройдет. Все будет хорошо.
Ну перестань. Кто-нибудь зайдет и увидит, что ты плачешь.
Я неловко встал и, не оглядываясь, вышел на крыльцо. Под ложечкой тоскливо посасывало. Я давно заметил, что у меня все чувства с желудком связаны.
И страх, и любовь, и грусть. Я понял наконец-то, что Тонина никакой не идеал, она просто человек, уязвимый, как все. Она, конечно, ходит в магазины, как моя мама, и готовит обеды для своего мужа. И сейчас ей очень плохо.
Утром все сделали вид, что ничего не произошло. Воды не было. Мылись снегом и зубы чистили снегом. Все вокруг казалось другим, будто я впервые видел это место. Справа пустые домики базы, слева — снежное поле. Небо в маленьких пестрых перышках облаков, как спинка курочки-рябы.
После завтрака все собирались идти на лыжах, а я — домой. Тонина меня догнала и, замявшись, говорит:
— Володя, забудь, пожалуйста, про вчерашнее.
Я смотрел на нее прямо, не скрываясь. Она боялась, что я в школе могу сболтнуть лишнее. Попросила бы Мишку, он бы прямо сказал: «Володя, не трепись о вчерашнем». Не доверяет Мишке.
— Вы могли бы меня не предупреждать.
Она подошла ко мне совсем близко и стоит.
— Не обижайся, мой душевный человечек. Я тебя поняла.
Что поняла? Она же меня не знает.
— Ну, я пойду, — что было сил оттолкнулся палками, чтобы сразу взять разгон. И покатил.
Кого я любил? Не себя ли? Я интересовался только собой и своими чувствами. А может, это у меня возрастная потребность в любви к чему-то красивому, блестящему, яркому?
Я уже сам себя не понимал. Гармония — это когда человек имеет возможность судить обо всем ясно и правильно. У меня этой гармонии нет.
Первое января.
Высунув язык, мчусь домой. Я люблю только свою мать, такую, как она есть: не очень красивую, не современную, не модную, не рассуждающую про Фолкнера и Гогена.
Прихожу виноватый, ищу слова. Мать какая-то невеселая. Мнется, мнется, наконец говорит:
— Ты не ругайся, пожалуйста, я дверью хлопнула, упала твоя картинка с церковью и помялась.
Протягивает мне испорченную пластину. А я заливаюсь великодушием:
— Ничего страшного. Пусть все наши несчастья этим и кончатся.
Она повеселела. Я осторожно спрашиваю, что она вчера делала, и вдруг замечаю на столе открытую общую тетрадь. Это мой дневник. Я столбенею на месте.
— Что это? — спрашиваю.
Она молчит, внимательно смотрит. Она прочла.
— Ты читала это? — Я готов расплакаться.
— Нет, не читала. Она здесь лежала. Я думала, нужная. — Показывает на стопку книг. — Я пыль вытирала…
Что она несет?
— Зачем ты рылась в моих книгах?
— Я ничего не читала.
— Как тебе не стыдно! — Я начинаю орать. — Я дома не могу хранить вещи! Шпионишь за мной!
Ненавижу!
Я с воплями несусь в ванну и запираюсь на крючок. Она все прочла, в этом я уверен.
— Это еще хуже, чем чужие письма вскрывать! — кричу из-за двери.
Она этого не понимает. Как жить с такой? Отец прав, какой из нее друг? Отец знал, что делал. Только в историю кретинскую попал со своим отцовством. Может, он никому и не говорит, что вот уже шестнадцать лет у него есть сын. Как же он может меня по-настоящему любить, если ее не любит? А я ее сын, шпионкин.
Первое февраля.
