Меня били ногами по ребрам, по голове. Я орал вольготно, сильно, просторно — во всю глубину своих двадцатитрехлетних легких. Вскоре — потом мне рассказали — вся зона, весь лагерь знал, что живым остался только один Толик-Студент и что он, наверное, выживет.
Моя левая рука (я уже понял, что в нее попала пуля) не слушалась, мешала свернуться в клубок. Голова была вся в крови, и я уже чувствовал пулевую рану над правым ухом.
— Граждане начальники! Так нельзя, это убийство! — раздался где-то рядом громкий голос нашего нового лагерного заключенного, врача Моисея Борисовича Гольдберга. Его секцию (он жил с помощником прямо в маленькой нашей санчасти) не запирали на ночь — на случай рудничной травмы. Он подошел прямо ко мне, к надзирателям, меня избивавшим, в белом халате со своим маленьким белым чемоданчиком, на котором был выписан красный крест.
— Ладно! — раздался недовольный голос майора Кашпурова. — Хватит! Мертвецы пусть отдыхают. Живых — в БУР. Врача — на … !
Меня и Федю Варламова втащили в небольшую камеру с деревянным полом. Федя был без сознания. Когда нас тащили в БУР, я несколько раз пытался подняться на ноги. Но голова кружилась, меня сильно, до рвоты тошнило. Через решетчатое, но открытое окошко камеры доносился голос врача, спорившего со старшим надзирателем.
— У молодого человека ранена рука, и у него явное сотрясение мозга. Другой вообще очень тяжело ранен. Им обоим надо помочь, нужно их осмотреть, оказать помощь. Я как врач требую, чтобы меня пропустили к раненым!
— Ты, папаша, слыхал, что майор сказал?
— Слыхал.
— Вот то-то и оно-то.
— Это же вопиющее нарушение наших советских законов!
— Здесь, гражданин доктор, закона нет, здесь закон — тайга, а прокурор — медведь.
Пришел в сознание Федя. Но у него все болело. Вся спина и ягодицы его были изорваны пулями. Я понял: Федя как фронтовик быстро отреагировал в траншее на свет — упал. И пули настигли его в лежачем положении под острыми углами. И проникли глубоко, куда-то внутрь. Я потихоньку снимал с него одежду. Он стонал, бедняга. Из девяти пулевых ранений (касательные не в счет) только одно имело выходное отверстие выше пупка. Все остальные были слепыми. Весь он был словно нашпигован свинцом. А где находились пули, можно было только предполагать. Где-то в легких — он начал кроваво кашлять. Две пули коснулись позвоночника, но опять-таки ушли куда-то вглубь. Кровоточил только живот. Выходное отверстие было величиною с маленькое блюдечко-розетку, сантиметров 5-6 в диаметре. В нем виднелись внутренности, вытекала кашица непереваренной пищи. Я считал эту рану в животе наиболее опасной, так как выяснилось, что позвонки не разбиты, а только задеты пулями.
Я разделся до пояса, разорвал свою нательную рубаху. Сделал в несколько слоев нечто вроде компресса. Пропитал его своей мочой, приложил, закрыл рану этой накладкой. Перебинтовал полосами, сделанными из рубахи. Не хватило. Тогда я порвал на бинты и свои кальсоны. На Центральном была маленькая операционная. Я думал, что нас — или, уж во всяком случае, Федора — скоро повезут туда.
Моя рана была странной. Между кистью и локтевым суставом было большое продолговатое отверстие с обнаженными мышцами. Выходного отверстия не было. Рука болела вся, сгибать или разгибать ее в локте было очень больно. Я помочился на рану и завязал ее тряпкой. Правая часть головы застыла кровавой коркой. Я не стал ее трогать.
После развода через окошко послышался снова голос врача, спорившего уже с другим надзирателем:
— А я опять-таки требую пропустить меня к раненым! Я напишу жалобу самому товарищу Маленкову. Это беззаконие!
— Ладно, иди отсюда к себе в санчасть и пиши! Большую пиши!
— И напишу! Но пока она дойдет, люди могут погибнуть.
— Пусть гибнут, они фашисты, такие же, как ты, отравитель, жидовская морда! Пошел прочь, а то приложу промеж глаз!
Часом позже пришел Коля Остроухов:
— Гражданин начальник! Здесь проводка плохая, я ее здесь меняю во избежание пожара!
— Давай, проходи. Только с беглецами не разговаривать. Электрику можно — пожалуйста!
Коля для понта немного повозился в коридоре, затем зашел в камеру, прикрыл дверь. Лицо его было землисто-белым. Словно на белую простыню посыпали немного черноземной пыли.
Варламов был в забытьи. Я спросил:
— Почему через пять минут свет загорелся?
— Ты понимаешь, Толик, у них, оказывается есть вторая автономная сеть и движок — на случай отключения основного питания. Они завели движок и…
— А почему те же самые прожекторы загорелись, если цепь автономна?
— Это очень просто. Я тебе потом объясню.
Коля поставил на пол свой чемоданчик с инструментами. Вынул оттуда нераспечатанную бутылку: «Росглаввино. Спирт питьевой. Крепость 96º. Цена…» И большой кусок сала и хлеб. Достал также газету и махорку, спички. Кулечек с
