Сейчас, с высоты долгих лет, стало понятно, что последние слова Ивана Жука: «Вот б..дь!» — относились к Коле Остроухову. Сейчас ясным стало и непонятное, долгие годы не разгаданное обстоятельство, над которым я часто задумывался. Почему лагерное начальство не устроило тогда судебного разбирательства, не отдало меня под суд за побег? (Суд был в Магадане — военный трибунал). А вот почему. На суде, по предположению лагерного начальства, я неизбежно назвал бы Остроухова. А Остроухое (ему оставалось всего 4 года) не захотел бы получить 25 лет за соучастие в побеге. Не захотел бы пойти на такую жертву за красивые глаза майора Кашпурова и других лагерных офицеров, надзирателей и охраны. Выяснилось бы, что лагерное начальство, по сообщению Остроухова, давно знало о готовящемся побеге, знало, кто собирается бежать, знало день и час. При наличии таких сведений нас обязаны были арестовать до нашего выхода из зоны. Пусть в сушилке, пусть даже перед самой колючей проволокой. И могли бы нас судить группою — при нас были пики, продукты, кусачки и т. п. Но они решили повеселиться, пострелять хорошенько — руки чесались. Вот и решили устроить спектакль с заранее известным исходом. Расчет был на то, что все четверо будут убиты. А так как я остался жив и Остроухое был в наличии, пресечение побега обернулось бы на суде для лагерной администрации провокацией или заранее спланированным убийством.
Месяца через три после моего выхода из БУРа, как-то вечером, когда мы чифирили в бараке с Косым и другими ребятами, прибежал шестерка от нарядчика:
— Пан Косой! Пан нарядчик просил вам передать, что завтра утром вас и ваших друзей выдернут на этап, всего четырнадцать человек.
— А куда?
— На Центральный! Пан нарядчик, — это паренек сказал Косому на ухо, но я слышал, — просил передать, что шмонать вас не будут — ни здесь, ни там.
— Ясно! — сказал Леха, когда паренек убежал. — Поедем на Центральный сук резать. Готовьте пики. Дело доброе — начальник разрешает.
Наутро, еще до развода, нас посадили в зоне на машину. В передней части кузова, отделенной крепким деревянным щитом с гвоздями наверху, стояли два автоматчика. Автоматы направлены были на нас. Однако к таким перевозкам мы давным-давно привыкли. Нас действительно не шмонали, и у всех были хорошие пики. Семь-восемь километров — путь небольшой. Нас построили у вахты Центрального, передали наши дела дежурному. Тот сделал перекличку. Все правильно.
Сквозь щели в воротах нам были слышны взволнованные голоса:
— Гражданин начальник! Откуда этап?
— С «Черных камней».
— Кто?
— Воры.
— А конкретно?
— Провоторов, он же Леха Косой. Студент Жигулин, он же Раевский. Он же с Иваном Жуком бежал. Стало быть, Беглец.
Так я впервые услышал свою вторую лагерную кличку. У ворот нас тоже не шмонали, только приказали:
— В БУР!
Впереди нас, метрах в двухстах, к БУРу бегом бежали Протасевич, Дзюба и Чернуха с какой-то мелкой шушерой. Мы кинулись было вдогон, но часовой с проходной вышки заорал:
— Стой! Стрелять буду!..
Пришлось остановиться минут на десять. Когда мы подошли к БУРу, суки уже сидели в одной из камер с решетчатой дверью под замком. Нас всех тоже поместили в большую, просторную камеру — наискосок от «сучьей». Леха Косой начал веселые переговоры:
— Эй, Протасевич, Чернуха, Дзюба! Ночью начальник забудет закрыть замки на камерах. Резать вас будем. Толик-Беглец на вас большой зуб имеет. Вы меня поняли?
— Поняли, — жалобно сказал Протасевич.
— Попроси у него прощения. Может, он тебя простит.
Протасевич, всхлипывая, начал просить прощения:
— Толик! Прости, Христа ради. Век не забуду. Порежь, если хочешь, только жизни не лишай.
Наша камера развеселилась. В соседней царила могильная тоска. Нам принесли жратву и целых три банки только что сваренного чифира — от нового нарядчика. Предыдущий (Купа) был зарезан во́рами зимою. (Я об этом уже рассказывал.)
Принесший подозвал меня и передал маленький пакетик.
— Это бугор Степанюк просил вам долг вернуть и спасибо сказать. Он брал у вас взаймы, но не смог рассчитаться — вас неожиданно выдернули на этап, а он с бригадой был в шахте.
В кусок газеты были завернуты аккуратно сложенные в восемь раз две четвертные. Ни в какой долг я денег Степанюку не давал. Я дал ему когда-то
Всю ночь мы ждали открытия замков. Но — увы! — этого не произошло. Лагерное начальство почему-то отказалось от своего намерения. Утром нас, всех четырнадцать, ошмонали возле БУРа и отобрали пики. Затем погрузили в кузов машины и повезли на рудник имени Белова.
Пейзажи были самые разные, но все — колымские. Ехали тихо.
вспомнились почему-то гениальные строки старинной песни.
