Сам он после ужина покорно ждал в кресле в гостиной, пока дочь навеселится и можно будет отвезти ее домой. После того как Валентина заявила, что хочет уехать сразу после полуночи, он попрощался с Верой. Хотел увидеть напоследок и шефа, поэтому прошелся по первому этажу, но его не обнаружил. Телефон Василия тоже не отвечал, и Валентин решил проверить в кабинете, потому что счел отсутствие Терехина странным. Тот не появлялся в гостиной уже больше получаса. В кабинете Барсуков обнаружил тело в петле, срезал ремень и начал реанимацию. Параллельно он набрал номер полиции и скорой. Хотя уже понимал: поздно…
Лев не стал ему рассказывать о странных звонках от Василия и найденном бриллианте в сейфе шефа. Конечно, уже есть подозреваемый, и его вот-вот найдут, однако, пока расследование не завершено, не стоит разбрасываться оперативной информацией об уликах и доказательствах.
Он, конечно, был рад найти такого свидетеля и в то же время понимал: радушие и преданность шефу, возможно, лишь маска Барсукова, который мог иметь какие-то счеты к начальнику. К тому же он был первым на месте смерти… или последним? И мог замести любой след, любую улику. Будь он хоть трижды предан Васе, но жадность к деньгам и не таких людей толкала на преступление.
Поэтому Лев ограничился подробными расспросами о том, как проходила вечеринка. Он провел у Барсукова больше трех часов, пока вдруг дверь в кабинет не открылась. На пороге стояла рыжеволосая девушка в домашнем костюме, из-под которого выпирал тугой живот.
– Пап, ну что там? Узнал, кто Василия убил?
Барсуков виновато кивнул Гурову:
– Переживает, – и поднялся с кресла. – Так, Валюша, иди к себе. Не женское это дело – в смерти копаться. Спать уже давно пора, ложись. Завтра поговорим.
Валентин обнял дочку за плечи и мягко попытался вывести из кабинета, но она вырвалась из отцовских объятий и выкрикнула:
– Достали вы! Спать пора, не лезь! Я не ребенок! Если спрашиваю, значит, мне надо!
Барсуков нахмурился, но по-прежнему ласково попытался утихомирить девушку:
– Валюша, иди, тебя там муж ждет. Проведи с ним время, у нас тут свои дела.
Та в ответ горячо замотала головой, так что рыжие кудри разлетелись во все стороны золотым веером:
– Никакой он мне не муж. Вообще не хочу его видеть, больше он тут жить не будет! Я его выгнала! И не смейте его пускать сюда, понятно? – Она вдруг уперлась отцу в плечо тонкой ладонью. – Обещай, что не впустишь этого дурака в квартиру! Не смей! Я не хочу за него замуж, видеть и слышать его больше не хочу.
– Обещаю, обещаю, – пробормотал Барсуков, смущенный семейной сценой, что разыгралась на глазах у полковника уголовного розыска.
Лев молча наблюдал и с удивлением при этом осознавал, что его смутило многое в Валентине Барсуковой.
Да, отец общался с ней как с капризным и все же любимым ребенком.
А вот оперу была незнакома эта молодая, дерзкая женщина. Не ребенок, не девочка, которую он помнил, а уже зрелая, с яркой женской прелестью и свежестью молодая женщина.
Полковнику прежде всего резануло слух ее фамильярное «Василий», хотя Терехина она должна бы называть ну хотя бы «дядя Вася» или по фамилии.
Выглядела Валентина Барсукова тоже совсем не по-детски, даже девушкой Гуров бы ее не назвал. Молодая женщина была очень красива, от яркого личика до спелых округлостей: медь волос завивалась кудрями вокруг лица словно ослепительный нимб; кожа светилась безупречным фарфором; даже брызги веснушек будто бы были рассыпаны по аккуратному носику так, чтобы подчеркнуть молочную белизну; контраст усиливали сочные губы и брови, взлетающие в дерзком изгибе; беременность ее только украшала, сделала еще более сочной – тугая грудь, плавные бедра и нежные изгибы плеч, рук.
Лев Гуров был женатым мужчиной и любил свою жену, был уверен в том, что Мария очень привлекательна. Но даже он не мог не признать сейчас, что Валентина Барсукова из забавной девчушки превратилась в молодую женщину редкостной красоты. Причем она знала о своей магии, это проявлялось в уверенном, даже слегка лукавом взгляде, чуть замедленных движениях, словно она ненарочно давала полюбоваться своей прелестью.
Сыщик отвел глаза, ему стало стыдно, что он рассматривает дочку Барсукова и не может оторваться.
Дверь за Валюшей закрылась, и хозяин дома развел руки в стороны от смущения:
– Молодость, сама извелась и нас туда же. Хочу – не хочу, буду – не буду…
Гуров незаметно тряхнул головой, чтобы избавиться от образа красотки как от наваждения:
– Ну, думаю, мне пора. Основные моменты понятны, спасибо за помощь. Сейчас главное – все-таки задержать подозреваемого.
Валентин Барсуков в ответ лишь тяжело вздохнул, так и не задав ни одного вопроса. В этом вздохе было все: усталость взрослого мужчины, на которого навалилась сразу гора проблем, сожаление по умершему шефу, утомившие капризы дочери и беспокойство из-за ее положения.
