– Смотрите, – наконец сказал он. – Клод Моне скончался в 1926 году. Скорее всего, его сын и наследник Мишель Моне приложил немало усилий, чтобы сохранить и защитить те картины отца, которые тот не передал в дар музеям. Следовательно, отвечая на ваш вопрос, я скажу так: вероятность того, что в розовом доме в Живерни до сих пор находятся никому не известные подлинники Моне, чрезвычайно мала. Хотя как знать…
– Хорошо, оставим тему воровства. – Теперь голос инспектора звучал чуть более уверенно. – Но разве Моне не мог продать или просто подарить кому-то часть своих работ?
– Местная пресса писала о проведении вещевой лотереи, главным призом в которой была подаренная организаторам картина Моне. Выручка от лотереи пошла на строительство больницы в Верноне. Счастливчику, вытянувшему заветный билетик, она досталась за пятьдесят сантимов – в ценах того времени, разумеется. Но таких случаев ничтожно мало. Видите ли, нельзя сказать, что жители Живерни приняли Клода Моне с распростертыми объятиями. Ему приходилось торговаться за каждый клочок земли для своего сада, за каждый стог сена, который рачительному хозяину не терпелось убрать в сарай, не дожидаясь, пока живописец закончит картину. Но больше всего нервов художнику стоило разрешение повернуть русло ручья, чтобы наполнить водой пруд с кувшинками. Моне без конца платил жителям деревни. Заплатил, чтобы напротив его сада не строили фабрику по производству крахмала; заплатил, чтобы достижения прогресса не проникли за ограду его усадьбы. Нетрудно предположить, что среди деревенских нашелся хитрец – член муниципалитета или просто крестьянин, – быстро сообразивший, что вместо нищенской суммы в пятьсот франков гораздо выгоднее выпросить у мастера какую-нибудь картину. Я знаю, специалисты не очень-то верят в сделки подобного рода между художниками и местными жителями, но разве мы можем исключить вероятность того, что среди аборигенов все-таки попался хотя бы один, кому достало любопытства заинтересоваться если не искусством как таковым, то хотя бы рыночной стоимостью картин? Разумеется, Моне подарил бы прощелыге одну из своих работ, у него просто не было бы выбора. Кстати, вы видели в Живерни, неподалеку от усадьбы Моне, такую странную мельницу? Она называется мельница Шеневьер. Каждый раз, когда я бываю в деревне, смотрю на нее и вспоминаю знаменитую картину Теодора Робинсона «Папаша Троньон»… Так вот, владельцу мельницы ничего не стоило шантажировать Моне – ручей-то протекал через его участок. Не договоришься с мельником – не будет тебе никаких кувшинок!
Сильвио Бенавидиш быстро понял, что записать рассказ хранителя не успеет, и старался запомнить как можно больше.
– Вы это серьезно?
– По-вашему, молодой человек, я похож на шутника? Знаете, в мире полно кретинов, именующих себя охотниками за сокровищами и готовых мчаться на другой край земли ради трех золотых монет. Будь у них побольше ума, они бы приехали в Живерни и обшарили чердаки окрестных домов. Конечно, я в курсе разных слухов. Дескать, Клод Моне уничтожал полотна, если находил их неудачными, и так же поступал со своими ранними работами. Считается, он так боялся, что после его смерти торговцы накинутся на его незаконченные картины или наброски, что в 1921 году сжег у себя в мастерской все холсты, которыми был недоволен. Но не исключено, что, несмотря на все якобы принятые мастером предосторожности, где-нибудь в мире сейчас хранится неизвестное полотно кисти Моне. Всего один старый забытый холст. На который сегодня можно купить остров в Тихом океане.
Хранитель перешел в следующий зал и окинул свирепым взором смотрительницу, которая, вместо того чтобы с благоговением взирать на пурпурную мантию кардинала, допрашивающего на картине Делароша Жанну д’Арк, изучала красный лак у себя на ногтях.
– Еще кое-что, – сказал инспектор. – Вы упомянули Теодора Робинсона – художника-импрессиониста и друга Клода Моне. Что вы можете сказать о фонде, носящем его имя?
– Почему вас это интересует? – прищурился Гийотен.
– В расследовании без конца всплывает этот фонд. Как ни странно, но многие персонажи, прямо или косвенно связанные с нашим делом, имеют к нему то или иное отношение.
– Что конкретно вы хотите знать?
– Ничего особенного. Просто ваше мнение.
Хранитель чуть поколебался, словно подыскивая нужные слова.
– Как бы вам это объяснить, инспектор… История довольно сложная. Как правило, ассоциации подобного типа не преследуют никаких корыстных целей. Подождите, попробую показать на другом примере. Допустим, у нас есть ассоциация помощи беднякам. Парадокс ее существования заключается в том, что при сокращении числа бедняков снижается потребность в услугах подобной организации. Иными словами, чем лучше работает ассоциация, тем быстрее она начнет хиреть. То же самое относится к антивоенным фондам. Установление прочного мира на земле будет означать кончину этих фондов.
– А врач, который слишком хорошо лечит больных, рискует остаться без работы?
– Совершенно верно, инспектор.
– Это мне понятно. Но при чем тут фонд Робинсона?
