– Что же может быть увлекательнее, чем написать смерть собственной жены? Подумайте сами, инспектор! Разумеется, ничего. – Краснота уже добралась до висков хранителя. – Ничего – разве что написать собственную смерть! В последние месяцы жизни Моне писал «Кувшинки», но не закончил ни одной картины. Как Моцарт свой «Реквием», если вы понимаете, что я имею в виду… Он отчаянно сражался со смертью, с болезнью, со слепотой, и оружием ему служила кисть. Это недоступные пониманию, исполненные страдания полотна, крик израненной души. Кувшинки на них – это пестрые пятна: ярко-красные, густо-синие, трупно-зеленые… Дикая смесь из ночных кошмаров. Лишь одного цвета вы на этих картинах не найдете…
Сильвио хотел что-то сказать, но не сумел издать ни звука. Он чувствовал, что нити расследования ускользают из рук.
– Это цвет, который Моне изгнал из своих картин и которым никогда не пользовался. Цвет, являющийся отрицанием цвета, но в то же время сочетанием всех остальных цветов вместе взятых.
Сильвио молча корябал что-то у себя в блокноте.
– Черный, инспектор! Это черный цвет! Рассказывают, что за несколько дней до кончины, в начале декабря 1926 года, поняв, что ему осталось недолго, Клод Моне их все-таки написал!
– К-кого? Ч-ч-что? – заикаясь, произнес Бенавидиш.
Гийотен его не слушал.
– Вы понимаете, о чем я вам говорю, инспектор? Моне увидел свою смерть в водном отражении кувшинок и запечатлел ее на холсте. Он написал «Кувшинки». Черные!
Рука Сильвио, сжимавшая перо, бессильно упала. Вряд ли он сумеет еще что-нибудь записать…
– Ну, что скажете, инспектор? – спросил хранитель внезапно севшим голосом. – «Черные кувшинки»… Как черные георгины…
– А эта история… Ей есть документальное подтверждение?
– Нет. Разумеется, нет. Разумеется, никто и никогда не видел «Черные кувшинки». Это всего лишь легенда.
Сильвио потрясенно молчал. Чтобы сказать хоть что-то, он спросил:
– А детей Моне писал?
Я смотрела на Стефани, стоящую возле окна в розовом доме Моне. Она походила на хозяйку колониальной усадьбы, наблюдающую за хлопочущими слугами.
Лоренс Серенак тоже спустился.
Безумцы! Полагаю, на этот раз вы со мной согласитесь. Идиоты! Разве можно вести себя так неосторожно? Стоят себе в доме Моне, прямо напротив шоссе Руа, у всех на виду. Накличете вы бед себе на голову!
До меня донесся треск мотора – «тайгер-триумф» сорвался с места. Стефани тоже слышала его, но у нее не было сил повернуть голову. Она задумчиво наблюдала за играющими в саду детьми. Она и правда очень хорошенькая, эта учительница. И умеет себя подать. Смотрите-ка, нарядилась гейшей – осиная талия и взгляд с поволокой. Такая кого угодно заставит потерять голову – полицейского и врача, женатого и холостого. Красотка!
Так пользуйся, дурочка, своей красотой. Она ведь не навечно.
Ребятня носилась вокруг клумб. Учительница мягко их увещевала.
Ясно, что ее мысли витали совсем в другом месте.
Что, милая, запуталась?
Да, ты поняла, что он настал, этот миг, когда твоя жизнь может пошатнуться. Ты прочитала это в глазах своего спасителя. Подумать только, он оказался полицейским! Обаятельным. Остроумным. Образованным. Готовым на все – в том числе на то, чтобы освободить тебя от цепей. От твоего мужа.
Сейчас или никогда. Так что же тебя удерживает?
Ничего?
Ах, если бы это зависело только от тебя. Если бы вокруг не бродила смерть. Ты ее как будто притягиваешь, моя дорогая. Так что в конце концов пожнешь то, что посеяла.
От мрачных мыслей меня отвлекли детские крики. Мальчишки гонялись за девчонками.
Все как всегда.
Пользуйтесь, дети, своей свободой. Носитесь. Топчите лужайки и цветы. Рвите розы. Кидайте в пруд камни и палки. Цельтесь в кувшинки. Оскверняйте этот храм романтизма. Не поддавайтесь ложным надеждам. Ведь это всего лишь сад. Если верующие придурки приезжают сюда молиться со всех концов света, это не отменяет того факта, что в пруду – всего-навсего стоячая вода.
Я злая, знаю. Простите. Но меня сегодня утром взбесили эти два идиота – Стефани Дюпен и ее сыщик. Меня ведь тоже можно понять. Я сама решила, что буду немым свидетелем, маленькой серой мышкой, но, думаете, легко оставаться равнодушной? Что, я говорю загадками? Вам интересно, какую роль я играю во всей этой истории? Успокойтесь, у меня нет навороченных технических приспособлений, позволяющих сквозь стены дома Моне подслушать разговор двух влюбленных дурачков. Все проще. Все намного проще. Проще и трагичней.
Я вернулась на правую сторону шоссе Руа, к водяному саду. В ограде, которая тянулась вдоль улицы, несколько досок были сдвинуты в сторону. Наверняка постарались нетерпеливые туристы, мечтающие сфотографировать кувшинки, но не желающие выстаивать длиннющую очередь. В дырку открывается восхитительный вид на пруд. Между ивами и тополями я заметила Фанетту. Она не носилась по саду с другими детьми. Поставив на японский мостик мольберт, она работала. Спокойно и сосредоточенно, не замечая гвалта одноклассников.
Я перешла через шоссе и приблизилась почти вплотную к ограде, чтобы получше рассмотреть.
Напрасно я это сделала. Меня засек какой-то сопляк.
