Стефани Дюпен закрыла лицо руками. Что она от него прятала – волнение, слезы, усталость?
– Только не смешивайте все в одну кучу… Я тоже читала Арагона. Я вас поняла: вы оставляете мне свободу выбора. Будьте спокойны, я сумею распорядиться своей судьбой. Лоренс, я ведь вам уже говорила… я не люблю своего мужа. Мало того, сделаю вам еще одно признание: наверное, я в скором времени с ним расстанусь. Эта мысль давно во мне зреет… Знаете, как большая река течет спокойно по равнине, пока не оборвется водопадом… То, что случилось в последние дни, напоминает этот водопад. Понимаете, что я имею в виду? Но все сказанное не отменяет того простого факта, что он невиновен. Ни одна женщина не бросит мужа, сидящего в тюрьме. Бросить можно только свободного человека. Понимаете, Лоренс? Я не откажусь от своих показаний. В то утро я занималась любовью с мужем. Мой муж не убивал Жерома Морваля.
Серенак, ни слова не говоря, протянул учительнице лист бумаги и ручку. Она поставила свою подпись не читая и вышла из кабинета. Серенак опустил глаза к последним строчкам шестьдесят четвертой главы «Орельена».
«
Как долго он просидел один, прежде чем в дверь постучал Сильвио Бенавидиш? Несколько минут? Час?
– Входи, Сильвио.
– Ну что?
– Она стоит на своем. Покрывает мужа…
Сильвио Бенавидиш покусал губы.
– Может, оно и к лучшему… – Он опустил на стол стопку листов бумаги. – Вот, только что пришло. Пелисье, это графолог из Руана, изменил свое мнение. Проведя более глубокое исследование, он пришел к выводу, что надпись, вырезанная на крышке ящика для красок, не могла быть сделана рукой Дюпена.
В комнате повисла напряженная тишина.
– А теперь держитесь, патрон, – продолжил Бенавидиш. – Эксперт утверждает, что надпись сделана ребенком. Ребенком лет десяти. Он уверен практически на сто процентов.
– Черт, – пробормотал Серенак. – Это что еще за хрень?
Мысли путались. Но Бенавидиш еще не закончил.
– Это не последний сюрприз, патрон. Мы получили анализ образцов крови, оставленной на ящике. Сомнений нет: кровь не принадлежит ни Жерому Морвалю, ни Жаку Дюпену. Эксперты еще работают…
Серенак встал и пошатнулся.
– Ты что, хочешь сказать, что было еще одно убийство?
– Не знаю, патрон. Если честно, я вообще перестал соображать, что к чему.
Лоренс Серенак принялся мерить шагами комнату.
– Хорошо, хорошо. Я все понял, Сильвио. У меня нет другого выхода, кроме как отпустить Жака Дюпена. Судебный следователь голову мне оторвет. Хотя мы продержали его в камере меньше пяти часов…
– Лучше так, чем допустить ошибку.
– Да нет же, Сильвио! Я знаю, о чем ты думаешь. Что я поддался эмоциям. Устроил театральное задержание на Астрагальской тропе. А теперь, и нескольких часов не прошло, все доказательства рассеялись как дым. И мы вынуждены его освободить. Но, видишь ли, я по-прежнему убежден, что Жак Дюпен виновен!
Сильвио Бенавидиш промолчал. Он уже понял, что оспаривать интуицию патрона бессмысленно. Бенавидиш снова, в который уже раз, вернулся мыслями к своей таблице с тремя колонками, бережно хранимой в кармане. Что делать, если данные из разных колонок вступают друг с другом в неразрешимые противоречия? Как объяснить весь этот бред? Здесь нет и не может быть простого ответа. Чем дольше тянулось расследование, тем сильнее крепло убеждение Сильвио, что кто-то играет ими, дергает за ниточки, вынуждает двигаться в ошибочном направлении, одновременно с полной безнаказанностью осуществляя свой тщательно продуманный план.
– Войдите.
Лоренс Серенак поднял глаза. Странно, кого это принесло в такое время? Он был уверен, что остался в комиссариате один. Дверь в кабинет он не запирал. На пороге стоял Сильвио. Глаза его блестели нездоровым блеском. Похоже, не только от усталости…
– Сильвио, ты что, еще не ушел? – Серенак бросил взгляд на часы. – Уже седьмой час! Черт, ты должен быть в больнице! Держать Беатрис за руку! А еще лучше – лечь спать!
– Патрон, я догадался.
– О чем?
Серенаку почудилось, что даже персонажи висящих на стенах картин уставились на Бенавидиша с изумлением – Арлекин Сезанна, рыжеволосая красотка Тулуз-Лотрека…
– Я догадался, патрон. Господи Иисусе, я догадался.
Солнце скрылось за последней шеренгой тополей. Наступающие сумерки подавали художникам знак, что пора складывать мольберт, брать его под мышку и отправляться домой. Поль шел по мосту, глядя на Фанетту. Она исступленно работала кистью, как будто от того, успеет ли она закончить картину, пока еще что-то видно, зависела вся ее дальнейшая жизнь.
– Так и знал, что ты тут…
Фанетта кивнула ему, не выпуская кисти из рук.
– Можно посмотреть?
