- Благодарю, директор, - казалось, слова давались ему тяжело, хотя лицо оставалось непроницаемым. – Я сам сообщу ее родителям.
- Если вам не составит труда, мистер Малфой, - кивнула МакГонагалл, и в кабинете вновь повисло молчание. Гермиона больше всего мечтала о том, чтобы оказаться сейчас в теплой кровати в своей спальне, или хотя бы возле Джинни в Больничном Крыле. Вернее, Гермиона мечтала оказаться как можно дальше от Малфоя и его мрачной скорби.
- Могу я быть свободна, профессор? – робко проговорила она, и МакГонагалл кивнула.
Гермиона с трудом поднялась на ноги и побрела к выходу. Она была разбита и раздавлена. Менее чем за сутки она потеряла любимого человека, лучшего друга, а теперь, когда Гринграсс показалась ей достаточно приятной и милой, Гермиона потеряла и ее. Не то, чтобы Гермиона могла считать ее своей потерей, но тот разговор, случившийся у них, дал понять, что Астория была настроено миролюбиво, и они бы даже могли поладить. Была. Но теперь ее тоже нет, и никогда больше не будет. Хотелось плакать навзрыд, но сил не было. Хотелось в тепло, подальше от пронзительного холода, который забирался вместе с темнотой под мантию, холодил кожу, студил кровь в жилах. Хотелось спать, мучительно долго, без сновидений и мыслей, чтобы не думать о том, что по пробуждению ни Рона, ни Гарри, ни хотя бы Астории рядом так и не окажется. Она твердо решила, что сейчас же пойдет к мадам Помфри и попросит у нее Зелье сна без сновидений, примет неприлично большую дозу и проспит самое меньшее двое суток, когда за спиной раздался холодный и властный голос.
- В библиотеку шли, Грейнджер?
Гермиона остановилась и обернулась. Малфой стоял напротив директорского кабинета, в достаточном отдалении от самой Гермионы, и сверлил ее ненавидящим взглядом.
- Уверена, Грейнджер?
- Вполне. Мы шли в библиотеку, - повторила Гермиона.
- Астория? С тобой? Да она бы и на фут к тебе не подошла. Гринграссы – благородное чистокровное семейство, они не позволят запятнать свою честь общением с грязнокровками.
- Малфой, - Гермиона сделала шаг ему навстречу, - мне очень жаль. Может, я недолго знала Асторию, но она была замечательной.
- Мне не нужны твои паршивые соболезнования, - Малфой, казалось, был на грани, и голос его эхом прокатился по коридорам. Откуда-то сорвалась тяжелая капля, потревоженная шумом, и звонко разбилась о камень.
- Она была замечательная, - упрямо повторила Гермиона. – Очень красивая и искренняя. Очень жаль, что по родительским договоренностям ей достался ты.
- Не смей о ней говорить, Грейнджер, - взревел Малфой и, развернувшись к ней спиной, стремительно зашагал в сторону подземелий, но сделав десять шагов, остановился и развернулся. – Ты не имеешь права даже называть ее имени своим грязным ртом! Что ты вообще можешь знать о высоких отношениях!
Гермиона застыла, оглушенная эхом его слов, от которых в голове бил набат. Малфой уже ушел, громко и чеканно вышагивая по каменному полу, а Гермиона так и стояла посреди коридора. Как бы сложно это ни было, но она понимала Малфоя. Эта мысль была столь же неприятна, сколько и нова, но теперь Малфой был с ней в одной лодке. И почему-то Гермионе пришло в голову, что он все же любил Асторию. По каким-то невероятным чистокровным стандартам, по их странным обычаям, но в рамках тех устоев он ее любил. Гермиона тяжело вздохнула и двинулась в сторону больничного крыла.
Каждый шаг давался ей все тяжелее и тяжелее, а тень, появлявшаяся на стене при каждой вспышке молнии, пугала ее и заставляла отшатываться от стены. Было это обманом зрения, или тень действительно тянула к ней свои призрачные руки, шептала ее имя своими черными губами и разочарованно шипела всякий раз, когда не могла дотянуться до Гермионы.
