Первый молодой человек: двадцать лет, волосы светлые, шелковистые, черты лица тонкие, немного женственные, но очень удачного рисунка, интересная бледность, большие голубые глаза, скандалист и мечтатель одновременно. Пенковая трубка.
Второй молодой человек: трубка фарфоровая, волосы темно-русые с пепельным оттенком, слегка курчавые, голова круглая, шея крепкая и коротковатая, нос вздернутый, глаза смышленые, рот детский, двадцать два года, бородка, которая ему совсем не идет. Зовут Этьеном. Другого зовут Морисом, и свежепробившиеся усики очень украшают его лицо.
Этьен и Морис такие же закадычные друзья, как Эшалот с Симилором. Мелодрама, парижское бедствие, треплет их не менее жестоко, чем покровителей упакованного в картонку младенца Саладена, но на другой манер. Это простаки рангом выше: друзья имеют честь быть начинающими авторами и подвергают свое воображение жестоким пыткам в надежде постичь наконец тот невинный механизм, что заставляет каждый вечер рыдать самых цивилизованных дикарей вселенной.
Ах! Быть драматургом труднее, чем состоять в жандармах! Однако они обладают хорошей памятью, немалым остроумием и полным отсутствием здравого смысла; с таким вооружением в театре можно далеко пойти, если не собьет с избранного пути прискорбная идея заняться французской прозой.
Единственная дверь – ведущая в комнату Мишеля – выкрашена в темно-коричневый цвет и напоминает школьную доску. На ней мелом выведено эффектное заглавие будущего шедевра:
«ЧЕРНЫЕ МАНТИИ»
Действующие лица:
Олимпия Вердье, светская львица, 35лет;
Софи, влюбленная барышня, 18лет;
Маркиза Житана, жанровая роль, возраст ad libitum;[14]
Ааьба, инженю[15], 15-16лет, дочь Олимпии Вердье;
Молодчик Черных Мантий (роль для Мелинга);
Вердье, миллионер-парвеню, муж: Олимпии, эльзасский акцент;
Господин Медок (переделанный Видок), жанровая роль, весьма и весьма интересная;
Эдуард, первый любовник, 20 – 25лет;
Комики.
Это уже кое-что – иметь такое заглавие и столько действующих лиц. Остальное придет с Божьей помощью.
В тот момент, когда мы отважились войти в санктуарий, двое авторов пребывали в состоянии лихорадочного возбуждения, вызванного отнюдь не содержимым графина, а флюидами святого искусства. Они спорили пылко и ожесточенно, человек несведующий мог бы забояться катастрофического исхода.
– Это бурлескно! – негодовал хорошенькой Морис.
– Вот еще, бурлескно!
– Бурлескно насквозь! Я утверждаю это!
– А я утверждаю, – вскричал Этьен, запуская пятерню в курчавые волосы, – что в этом главное. Это держит пьесу, делает ее прочной. Как монумент! Как собор!
Морис пожал плечами и презрительно бросил:
– Понимал бы ты что в этом деле!
Этьен с яростью необычайной вскинул правую ногу, но, как оказалось, только для того, чтобы поместить ее на столе, между чернильницей и графином.
– Честное слово, – начал он сострадательным тоном, – ты просто уморителен со своим профессорским видом… Ты что, знаешь больше меня?
– Вот именно, дорогой мой.
– И где же ты все это узнал?
– Не в той школе, в которую ходил ты, это уж точно. Ты видишь только костяк, схему…
– А ты вообще ничего не видишь!
Высказавшись таким образом, Этьен испустил крик и подпрыгнул, словно его кольнуло в зад выскочившим из стула кинжалом.
– Идея! – взревел он, отбрасывая свои кудри назад. Морис постарался принять равнодушный вид, но дети всегда проигрывают в этой игре – любопытство одержало верх.
– Выкладывай свою идею! – разрешил он, кривя розовые, как у юной девицы, губы.
Этьен принял вдохновенный вид и изрек торжественно:
– Я предлагаю сделать Софи сестрой Эдуарда!
И тут же поспешно опроверг самого себя:
– Нет, можно сделать лучше, голова у меня прямо пухнет от идей! Давай сделаем Эдуарда сыном Олимпии Вердье!
– Слишком взрослый, – возразил Морис. – Она у нас дама без возраста.
– И пускай себе будет без возраста. Вспомни-ка свою тетушку Шварц! В двадцать пять лет немногим удается выглядеть как она!.. Что, не правда?
– Правда, но не в этом дело, мой бедный мальчик, – глубокомысленно вымолвил Морис. – До тех пор пока ты будешь абстрагироваться от искусства…
– Да с чего оно у тебя берется, это самое искусство? – покраснел от злости Этьен.
– С натуры.
– А у тебя есть на что пообедать завтра?
– Речь не о том…
– А о чем, черт возьми? Да пропади оно пропадом твое искусство! Будешь ты писать драму или нет?
Морис взял стакан и грациозно покачивал его, словно в нем играло шампанское.
– Я хочу славы! – гордо заявил он, в свой черед впадая в одушевление. – Я сплету из нее блестящий венок для своей любимой кузины Бланш. Я хочу аплодисментов всего мира, чтобы их слышала она. Я хочу лавров всей земли, чтобы устелить ими ее путь. Я хочу победить, слышишь ты, только для того, чтобы бросить победу к ее ногам! Я пишу стихи не ради стихов и, уж разумеется, не ради того, чтобы золотишко бренчало в моем пустом кошельке. Что мне в золоте? Поэзия нужна мне, чтобы любить и быть любимым, чтобы воспевать мое божество, чтобы воскурять фимиам моему идолу…
– Решил посмешить публику? – прервал его Этьен. – Что ж, одна такая тирада в кальсонах, и зал просто помрет со смеху!
