– Пойти на такое! – продолжал возмущаться старец, и голос его слабел, по мере того как росла злость. – Единственное злодейство, которому нет прощения: святотатство! Втянуть меня в святотатство! Ах, мошенники, будь они прокляты! Ну и компания собралась; герцог, бессердечный распутник; лорд, карманный воришка, и доктор, круглый невежда! Про твоего муженька, мерзавца чистой воды, и говорить нечего!.. А я… я молодец, что не все священнику выложил. Тайна осталась при мне! Слава Богу! Бог есть! Я всегда верил в Него, и теперь знаю, что Бог есть!
– Значит, все-таки имеется тайна? – спросила графиня, и глаза ее хищно блеснули.
Гнев полковника поутих, он окинул внучку сумрачным взглядом.
– Конечно, имеется, – торжественно, но с легким сарказмом проговорил он. – Слышала ты мое имя, то, которое я носил, когда предводительствовал над всей Каморрой?
– Да.
– Это имя звучало громко. Но его не напишут на моей могиле. А слышала ты что-нибудь о талисмане из монастыря?
Женщина молчала, но глаза ее разгорелись. Старец поднес руку к своим векам, словно желая убрать пелену, мешавшую ему прочитать взгляд графини, затем рука его бессильно упала вниз, и он пожаловался:
– Я совсем перестал видеть. Не смог распознать обманщика, укравшего мою исповедь! Но они не получат тайны. Только один человек остался мне по-настоящему верным. Приятель-Тулонец не участвовал в их подлом деле. Он мой воспитанник. Я передам талисман ему.
– Это он привел обманщика, укравшего вашу исповедь, – сухо заметила графиня.
– Не серди меня, девочка, – сказал старец, тускло блеснув глазами, – это подрывает мои силы, не забывай, что я все-таки твой дед.
Он сделал жест, хорошо знакомый графине: она тут же взяла со стола пузырек и, накапав микстуры в серебряную ложечку, поднесла к губам больного.
– Ты любишь меня, Фаншетта, – признал он, выпив лекарство. – Спасибо.
– Я люблю вас, дедушка, – ответила графиня. – Если Хозяином станет Тулонец, он погубит меня.
– Ты – женщина. Тебе не годится быть Хозяином.
– Посмотрите на меня хорошенько.
Гибкая и мускулистая, она выпрямилась во весь рост, величественная, как королева. Старец, выразив восхищение кивком головы, одобрительно произнес:
– Ты и вправду сильнее любого мужчины! Но… время пока что есть.
Вероятно, под действием лекарства изможденные щеки больного порозовели. Казалось, он слышит какой-то шум, не доходивший до его собеседницы; заблестевшие глаза его обежали комнату, поочередно останавливаясь на трех закрытых дверях, и внимательно осмотрели окно.
– Они уже вышли из-за стола, – объявил он.
И в ответ на вопросительный взгляд графини приказал:
– Иди проверь.
Она повиновалась беспрекословно. Во время ее отсутствия сестра, дежурившая в соседней комнате, подошла к порогу и окинула постель внимательным взором. Больной следил за ней, полуприкрыв глаза.
Графиня вернулась и, сев возле его кровати, сообщила тихонько:
– Они ушли.
Губы полковника скривились в горькой улыбке. Он сделал ей знак приблизиться и произнес очень быстро и очень отчетливо:
– Они здесь… я их почуял… я их вижу сквозь двери, за каждой створкой по хищнику и за окном тоже – я слышал на балконе шаги. Не шевелись… не смотри туда… будь осторожна: если они узнают, что я шепчу тебе на ухо, ты будешь убита.
Графиня, видимо, тоже не сомневалась в этом – по телу ее пробежала дрожь.
– Они пытаются обмануть друг друга, – продолжал полковник. – Такая порода. Союз между ними подорван беспрерывной враждой, кабы не это, не было бы предела их могуществу… Все они сделали вид, что уходят, и вернулись крадучись. Боятся упустить мой конец…
– Но они просчитались, дедушка, – сказала в ответ графиня, удивленная явными симптомами возвращения жизни в тело и сознание больного. – Вам стало гораздо лучше.
– Не пройдет и четверти часа, – холодно объявил полковник, – как я буду мертв. Все переходит к тебе, Фаншетта, все: тайна Черных Мантий, талисман и ключ от сокровищ. Ты зарумянилась, твои глаза заблестели – ты не любишь меня! Будет ли завтра день? Для меня не будет, во всяком случае, здесь. Впрочем, как знать? В то место, куда я ухожу, ничего не возьмешь с собой… Куда я ухожу?
Он слегка вздрогнул всем своим укрывшимся под простыней худым телом. Голос его оставался отчетливым, но спокойствие уступало место глухому отчаянию. Глаза потерянно и тускло глядели из глубоких впадин.
