В ночь со вторника на среду, то есть спустя двое суток с того воскресного вечера, о событиях которого мы уже рассказали, закрытая двухместная карета остановилась возле въезда на Дорогу Влюбленных, шагах в двадцати пяти от Тампля, куда был устремлен меланхоличный взор запряженной в карету лошади. Было около четырех часов утра. Кучер, закутавшись в плащ, спал на козлах.
Карета эта заслуживает внимания не только потому, что по причине столь позднего часа вокруг не было иных экипажей.
Минут двадцать карета стояла неподвижно. Затем из нее выпорхнула молодая женщина; лицо ее было скрыто легкой вуалью. Одежда незнакомки отличалась элегантной простотой. Приказав кучеру развернуть лошадь и ждать ее возвращения, она отправилась по Дороге Влюбленных и вскоре исчезла за ближайшим поворотом.
Но прежде чем кучер совершил предписанный ему маневр, какой-то человек, всем своим обликом отнюдь не похожий на лакея, проворно спрыгнул с подножки кареты и ринулся за угол, явно не желая быть замеченным.
Спрягавшись за углом, человек принялся наблюдать за кучером. Тот же, развернув экипаж так, как приказала хозяйка, явно собирался подремать. Соседство большого бульвара убаюкивало страхи перед нападением грабителей. Убедившись, что вокруг никого нет, а кучер мирно спит, человек выскочил из своего укрытия, подбежал к карете, бесшумно открыл Дверцу и, словно призрачная тень, проскользнул внутрь. Устроившись на сиденье, он столь же бесшумно закрыл за собой дверцу. За время своего перемещения он не произвел ни единого шороха.
А в это время в противоположном конце улицы, в окне убогой кузницы, замигал красноватый огонек. Кузница располагалась рядом с известным трактиром «Срезанный колос», где также, невзирая на ночь, кипела жизнь. Из-за закрытых ставней доносился равномерный гул, перебиваемый сухими трескучими ударами бильярдных шаров друг о друга и звонкими ударами от соприкосновения шаров с кием. Дверь кузницы открылась, и оттуда вышли двое; в мерцающем свете, падавшем из окна, можно было разглядеть бледное лицо красавицы Эдме Лебер и чеканный, словно отлитый из бронзы, профиль господина Брюно, торговца верхним платьем с улицы Нотр-Дам-де-Назарет. Господин Брюно сказал:
– Дочь моя, здесь мы с тобой расстанемся.
И с этими словами он вручил ей средних размеров сверток; завернутый в ткань предмет издал глухой металлический звон.
– Еще до конца дня у вас его непременно купят, если, конечно, вы согласитесь его продать. Впрочем, если вы откажетесь это сделать, его у вас просто украдут.
– Так как же мне поступить? – спросила девушка.
– Никак… ждать. Капкан поставлен, и волк попадется в него.
– А не навлеку ли я беду на свою несчастную мать? – снова спросила Эдме.
– Нет, – ответил господин Брюно.
И, привлекая девушку к себе, взволновано и торжественно произнес:
– Вы станете женой Мишеля, а ваш отец будет отомщен.
И, отпустив девушку, Брюно спокойно и уверенно зашагал к предместью Тампль. Эдме долго смотрела ему вслед, а затем мимо трактира направилась к улице Галиот и дальше на бульвар. Мысли, бешеным вихрем кружившиеся у нее в мозгу, не давали ей вспомнить о страхе перед ночными улицами.
Тем временем молодая женщина из кареты и господин Брюно неуклонно двигались навстречу друг другу.
Это было заранее назначенное свидание. Они встретились возле пассажа Де-Буль. Молодая женщина приподняла вуаль, и господин Брюно запечатлел на ее лбу поцелуй. Фонарь осветил очаровательное бледное лицо графини Корона.
Сюжет нашего романа содержит множество загадок, и не только для читателя, но и для того, кто решил изложить эту историю на бумаге. Ибо я лишь условно могу называться автором или сочинителем: моя заслуга состоит исключительно в том, что, услышав однажды рассказ об этих удивительных, но отнюдь не завершившихся событиях, я взял на себя труд записать их, придав им форму драматического повествования.
А посему действие разворачивается так, как ему угодно, и никто не властен его изменить. От себя же добавлю, что не знаю ничего более трогательного, нежели незавершенное произведение искусства. Не приравнивая свою жалкую писанину к Венере Милосской, я тем не менее осмелюсь утверждать, что, имей эта статуя руки, очарование ее значительно поубавилось бы.
Каждое произведение искусства должно обладать некой незавершенностью, дабы творец, будь то поэт, художник или скульптор, мог бы в воображении своем доводить его до одному ему ведомого совершенства. Мне кажется, что если сравнить эту книгу со статуей, то это была бы статуя из глины, слепленная кое-как неопытным мастером. И самым нелепым и загадочным из ее глиняных персонажей была бы графиня Корона.
