Старик вынул массивные часы – видимо, эпохи Людовика XVI.
– Сегодня утром ко мне приходил доктор, – медленно проговорил он. – Этот милейший человек заявил, что для излечения моей астмы требуется время! Покинув меня, он отправился в почтовой карете в Фонтенбло, куда его вызвал господин Вилель… Ты пойдешь к доктору домой, скажешь, что твоему другу необходим врач; пошумишь, устроишь скандал, дождешься его возвращения и примчишься с ним сюда во весь опор…
– Будет слишком поздно! – проговорил несколько сникший Лекок.
– Увы, да! – тихо ответил полковник. – Пошли!
– Но, – заметил господин Лекок, – нужно будет засвидетельствовать смерть.
– Но ведь ты приведешь доктора…
– А официальная регистрация? Полковник довольно улыбнулся.
– И что вы будете делать, когда я вас покину, мои бедные дети? – воскликнул он. – Ведь вы удивительно несообразительны! Вот ты уже и захныкал, а, Тулонец? Успокойся; я снова все беру на себя: это будет мое последнее дело.
Так решилась судьба Андре Мэйнотта. Старик и молодой человек отошли от кровати; полковник опирался на руку господина Лекока – но тот вдруг остановился и, побледнев, спросил:
– Вы слышите?
В передней с грохотом упал стул.
Тяжелые веки полковника задрожали; в его холодных глазах сверкнули искры, и он громко, с явным состраданием произнес:
– За доктором, мой мальчик, и немедля! Даст Бог, не опоздаем!
Эти слова были предназначены для тех, кто подслушивал в коридоре. Господин Лекок, очень взволнованный, спросил:
– Кто там?
Ответом ему стал взрыв смеха, того самого громкого, заливистого смеха, который мы уже слышали на лестнице дома на улице Терезы. Лекок нахмурил брови; полковник попятился с раскрытым ртом.
В один голос они воскликнули:
– Фаншетта!
Дверь в переднюю внезапно распахнулась. На пороге появилась девочка с глазами, полными отваги и любопытства, с высоко поднятой непокорной головой. Ее взгляд пробежал по комнате.
– Мой добрый дедушка, – произнесла она насмешливо-нежно и вместе с тем дерзко-шаловливо, – я принесла тебе козырек.
Потом, вбежав в комнату, она добавила:
– Я никогда не видела мертвецов… Скажи, ты мне покажешь покойника, мой добрый дедушка?
Полковник относился к людям, которые ничему не удивляются. Он всегда презирал опасность, кроме разве что тех случаев, когда оказывался на поле брани. В компании головорезов, готовых на все, он по праву считался самым решительным… Хладнокровие полковника сделало его главой таинственного клана, который жил преступлениями – и жил отлично.
Но на земле нет совершенства! Этот завоеватель, чье темное могущество одержало верх над полицией той эпохи, этот суверен, этот святейший папа каторжников, этот полубог, сильный как сам по себе, так и мощью жуткой ассоциации, воплощением которой он являлся, становился слабым, как дитя, перед мадемуазель Фаншеттой, десятилетней девочкой – своей двоюродной племянницей.
Повернувшись к господину Лекоку, бледному от страха и гнева, старик победоносно улыбнулся:
– Как тебе это нравится, Приятель? – проговорил он. – Вот чертенок! Как она сюда пробралась? Найдешь ли другую такую в Париже?
Господин Лекок пожал плечами. Фаншетта, стоя перед ними, переводила взгляд с одного на другого. Ее большие дерзкие глаза блестели на бледном лице.
– Отойди! – бросила она Лекоку. – Я хочу видеть мертвеца.
– Это невозможно… – начал было Лекок.
Маленькая Фаншетта решительно выпрямилась, что вызвало гордую улыбку деда.
– Вот чертенок! – повторил он.
– Отойди! – снова приказала мадемуазель Фаншетта. Поскольку Лекок не торопился подчиниться, глаза девочки загорелись и она заявила дрожащим от гнева голосом:
– Дед хозяин, а ты – ты только слуга, Приятель. Отойди!
Одновременно она отстранила его королевским жестом и двинулась вперед. Лекок хотел ее задержать, но полковник, всплеснув руками, с наивным восхищением, свойственным всем дедушкам и бабушкам, воскликнул:
– И до чего же она нас доведет, а? Чертенок!
Девочка уже разглядывала Мэйнотта. Можно было подумать, что его вид пробудил в ней какие-то воспоминания. Она смотрела на него долго и молча, не выказывая внешне ничего, кроме удивления.
– Странно! – проговорила она наконец. – Он очень похож на спящего…
– Ну, ты довольна, Фаншетта? – спросил полковник.
– Нет! Объясни мне: значит, он не спит?
– Да нет, дорогая, спит, – отозвался старик, невольно понизив голос, – только он никогда больше не проснется.
– Ой! – воскликнула девочка. – Больше никогда…
Ее головка поникла. Лоб и глаза свидетельствовали об усиленной, не по возрасту, работе мысли, но говорила она совсем по-детски.
Оба очевидца этой сцены невольно следили по лицу девочки за сменой ее переживаний.
– Он совсем молодой, – продолжала она. – И, по-моему, очень красивый.
В этих словах не было, никакой чувственности. Фаншетта просто высказала свое мнение. И тем не менее выражение ее лица изменилось, а взгляд смягчился и стал мечтательным.
– Да-да, – кивнул полковник, – бедный парень был довольно красив.
Девочка повернулась было к деду, но тут же вновь перевела взгляд на беднягу Андре.
