— На первый раз прощаю. Но только на первый! В наказание — иди на аппельплац, сними там тело с виселицы и тащи в мертвецкую. Вечером другого вешать будут, место надо освободить. Тележку возьми у Марио, удобнее будет…
Я вздрогнул всем телом, а Виндек заметил это и засмеялся.
— Мертвецов боишься? Они тебе уже ничего не сделают. Ты живых опасайся, те куда опаснее.
Я побрел к воротам, едва переставляя ноги. Виндек крикнул мне вслед:
— Пошевеливайся, Шведофф. Через полчаса я проверю, как ты справился с заданием. А потом обед! Если все сделаешь быстро, в качестве поощрения отправлю тебя вечером дежурить в бордель, глядишь, тоже перепадет сладенького!..
Заглянув к Марио на склад, я взял тележку, в которую закинул метлу и совковую лопату, после чего направился на площадь, пройдя как раз мимо борделя, расположенного в самом углу территории лагеря, и лечебных корпусов — по сути, обычных бараков, в которые лучше было не попадать — отсюда мало кто выбирался живым. Обычный путь из лечебного корпуса — либо в крематорий, либо в одну из комнат с «глазком». Тут же рядом с борделем, неподалеку от вышки, находился и особый медицинский корпус, где, как я слышал, эсэсовцы проводили некие особые эксперименты… впрочем, подробности не мог рассказать никто — выживших не было.
Иссиня-черная, слегка покосившаяся от постоянных нагрузок виселица на аппельплаце практически никогда не пустовала. Каждый божий день на ней болталось, покачиваясь на сильном ветру, новое тело. Если казнить требовалось сразу несколько человек, то делали это конвейерным методом, быстро и привычно. Несколько минут на одного вполне хватало. Как только тело переставало судорожно дергаться, его снимали и вешали следующего.
Сейчас в петле был человек, одетый в привычную полосатую робу. Незнакомый мужчина под пятьдесят, почти полностью седой, с острым подбородком и хорошим, волевым лицом, сейчас посиневшим, с вывалившимся распухшим лиловым языком. Руки связаны за спиной, на голову даже мешок не надели, желая, чтобы остальные заключенные видели мучения и смерть, и боялись. Говорят, страх — главная движущая сила, заставляющая любое существо делать то, что приказывают. Вот только подобными экзекуциями немцы добивались обратного результата, и вряд ли в лагере нашелся бы человек, который при случае не вцепился бы зубами в глотку первого попавшегося фашиста. Люди уже свое отбоялись, и страх перестал быть эффективным орудием. Большинство находившихся здесь заключенных приняли грядущую гибель, как свершившийся факт. Да, они еще были живы, но считали себя мертвецами, которым судьба просто дала пару дней взаймы. У них не осталось иных чувств, кроме ненависти и жажды мести. Предложи кто-то обмен, и каждый отдал бы остатки своей жизни за крохотный шанс отомстить. Вот только в этом месте шанса ни у кого не было, даже самого небольшого.
Внизу под телом расползлось зловонное пятно. Организм после смерти непроизвольно опорожнился, так всегда бывает. Смерть от повешения — вообще довольно неприглядная вещь, хуже выглядят разве что тела, упавшие с большой высоты.
Брезгливости у меня не осталось, я взял небольшую складную лестницу в три ступени, прислоненную к балке, развернул ее и, поднявшись, аккуратно освободил тело из петли и снял его вниз, бережно положив на брусчатку лицом вверх. Труп уже окоченел, находясь тут с самого утра, немцы повесили мужчину прямо после утреннего построения, поэтому глаза у тела закрыть не получилось, и они осуждающе смотрели прямо на меня: мертвые, тусклые и пустые.
— Прости, братишка, — негромко произнес я, — я позабочусь о тебе. Понимаю, тебе это уже не поможет, но знай — мы обязательно победим! Даю слово!..
Имени его я не знал, был только номер, и я запомнил эти цифры, отложив их в памяти: «3512». Если предоставится возможность глянуть в документы, узнаю фамилию. Тогда смогу сообщить родным.
Список полнился — сначала Федор, теперь неизвестный. Но ничего, память у меня хорошая, никого… и ничего не забуду!
Веревка с петлей так и осталась болтаться, прицепленная за крестовину, но снять ее я не мог. Пара солдат стояли неподалеку и наблюдали за мной, да и часовой на вышке от скуки пугал меня — наводя дуло пулемета в мою сторону. Я делал вид, что ничего не замечаю.
Взгромоздив тело несчастного на тележку, я медленно покатил ее в мертвецкую. Меня обогнала группа охранников, конвоирующих с десяток скромно одетых женщин. Все они направлялись в сторону корпуса, занимаемого борделем. Вот, значит, про каких свежих проституток говорили унтер-офицеры в тире.
Женщины молчали, не поднимая глаз, лица у них были серые и невыразительные. Косметикой они не пользовались, и я видел, что все они здесь явно не по собственной воле.
Откуда эти девушки? Привезли из соседнего лагеря? Кажется, Равенсбрюк располагался в получасе езды на машине от Заксенхаузена, а там как раз и содержались исключительно женщины и дети. Но согласиться на подобный «труд»? Как такое возможно?..
