— Раздень его и тащи вон к той печи, — он ткнул кривым пальцем на свободную печь. — Закинем в первую партию, сейчас только угли разгорятся, и пойдет настоящий жар!..
Разоблачать повешенного от одежды оказалось задачей сложной. В эти минуты я был противен сам себе, но отказаться от этой «работы» не мог.
В который раз негромко выматерился вслух, поминая Зотова недобрым словом. Если бы не он, трудился бы я, как все остальные. На авиационном заводе Брамо, или на кирпичном заводе неподалеку от лагеря, куда каждый день гоняли несколько сотен заключенных. Пусть бы уставал настолько, что едва переставлял бы ноги, но зато был бы как все честные люди. И не приходилось бы изображать фашистского прихвостня.
Даже сутки не прошли с того момента, как я стал капо, а я уже ненавидел себя, и ничего не мог с этим поделать.
И мне казалось, что это не только мои мысли, и что Дмитрий Буров, чье тело я захватил самым бесцеремонным способом, глубоко презирает меня в этот момент.
— Терпи, Димка, — прошептал я себе под нос, — это все для дела! Для нашей победы!..
Но кого я пытался убедить, его или себя самого, сказать было сложно.
Когда тела бедолаг оказались в печах, я отошел в сторону и снял шапку с головы. Отмучились, бойцы. Вечная вам память!..
В помещение заглянул Виндек и, увидев меня, замахал руками:
— Шведофф, ну где тебя черти носят? Живо за мной! Ты срочно нужен в лазарете!..
— В лазарете? — удивился я.
Виндек хмыкнул:
— Я же сказал, что использую тебя сегодня по-максимуму, а в лазарете требуется помощник на этот день. Топай скорее, доктор Риммель не отличается особым долготерпением. Кстати, там и пожрать дадут…
Несмотря на угнетенное психическое состояние после всего увиденного, есть хотелось, как никогда. Организм подавал сигналы, что силы мне еще понадобятся и что рано опускать руки. Даже в этом страшном месте можно бороться… и победить.
Год я тут не протяну, это точно. Я знал, что советские войска освободят Заксенхаузен лишь в конце апреля 1945 года, а это будет еще очень нескоро. Хотя, судя по тем данным, которые сообщил мне Бушманов, события ускорились и история пошла чуть иначе, чем я ее помнил. Второй фронт открыт на полгода раньше, немцы будут вынуждены перебросить свои дивизии, чтобы прикрыть дыры во Франции. Это значит, наши скорее начнут наступление и, возможно, доберутся до Заксенхаузена быстрее. Но, даже при самом удачном раскладе, вряд ли советские войска стоит ожидать раньше конца этого года. Поэтому, остается лишь один выход — побег!
Но сначала нужно выполнить задание Зотова и суметь передать микропленку. А потом уже думать о бегстве из ада. Пока же сжать зубы и терпеть, терпеть, терпеть во имя будущего и других людей.
Мог ли я попытаться рассказать правду тому же Маркову или хотя бы Георгию? Генералу — точно нет, он меня совсем не знал и, пусть и доверил важное дело, но сделал это исключительно по совету Зотова. А начни я говорить о будущем, о Победе, о том, что нас ждет, и меня приняли бы за одного из тех, кто не выдержал мучений и двинулся рассудком.
И даже Зотов, буквально вытащивший меня с того света в самый критический момент, не поверил бы. Слишком уж удивительной была моя история. Переместиться на сто лет назад, в чужое тело — звучит, словно бред сумасшедшего. Нет, такую правду лучше никому не рассказывать. Тем более что сейчас, когда история меняется, мои данные уже перестали быть точными. Даты сдвинулись, события изменились, и будущее может стать совсем иным, чем-то, которое я знаю и помню.
Генералу и остальным можно рассказать вторую часть правды — открыть имя Дмитрия Бурова и поведать о его подвигах и медалях. Точнее, о моих подвигах и медалях. Это, несомненно, поднимет мой авторитет в лагере, и в глазах Маркова я перестану быть случайным человеком, а окажусь тем, с кем можно посоветоваться по любому вопросу. Но, поразмыслив, я решил этого пока не делать. Останусь инкогнито, так проще. Да и не придется отвечать на вопросы, с какой целью я сменил имя и документы…
Миновав бордель, я оказался у лазарета, прямо за которым находились два вытянутых «лечебных» барака. Из лазарета как раз вышли два крепких санитара и пошли к баракам, а следом за ними выглянула высокая медсестра лет тридцати, со светлыми волосами, аккуратно убранными под медицинскую шапочку. В руках она держала тазик и тут же выплеснула его содержимое прямо на землю. Я невольно глянул и встал, как вкопанный: длинная, словно колбаса, кишка и очень много крови.
— Чего замер, капо? — холодный взгляд сестры милосердия никак не соответствовал ее должности. — Или по-немецки не говоришь?
— Говорю. Меня прислали в помощь господину доктору Риммелю, — я, наконец, выпал из временного ступора и ответил, как полагается.
