Когда я зашел в помещение, доктора там уже не было. И это была вовсе не операционная, а прозекторская.
Кафельный пол оказался весь в лужах крови, стены сверху были выкрашены в желтый цвет, а снизу, примерно до уровня головы, выложены плиткой. Посреди комнаты стоял большой патологоанатомический стол с круглым кровотоком посередине. Рядом на небольшом столике на колесиках лежали инструменты. Из приоткрытого окна с розовыми шторками была прекрасно видна соседняя охранная вышка.
Тело жертвы с этого разделочного стола уже успели убрать. Наверное, это сделали те санитары, которых я видел выходящими из лазарета. Не доктору же с медсестрой заниматься такими делами, хотя Мария могла бы, чувствовалась в ней неистовая злая сила.
Из помещения вела еще одна дверь, кроме той, через которую я вошел. Тут же из любопытства я приоткрыл ее и оказался в соседней комнате, где было гораздо холоднее, чем в операционной.
Морг. Вот здесь-то и оказался последний «пациент» доктора Риммеля, и не только он. Многочисленные тела были раздеты догола и лежали вповалку друг на друге. Выпотрошенные, словно побывали на скотобойне. Молодые, старые — разные. В углу грудой свалена одежда, тут ее не сортировали, как на складе у Марио. Доктора такие мелочи не заботили.
Я прикрыл дверь и отступил назад.
Слов не было, эмоции тоже кончились. Лишь ненависть все копилась, грозя переполнить тело и разум.
Дыши, Буров, дыши!
Делай свою работу, старайся не выделяться, жди подходящий момент. А потом бей!
Я узнал многое всего лишь за один день, и эти сведения наверняка окажутся важными и полезными. Главная новость, которую сообщил доктор Риммель медсестре — скоро в Заксенхаузен пожалует Гиммлер, собственной персоной, и чувствовать в своей вотчине он будет себя спокойно и вольготно. Грех не воспользоваться таким случаем! Нужно сегодня же передать сообщение Зотову или Маркову.
Если у нас получится ликвидировать рейхсфюрера СС, то за это не жалко и свою жизнь отдать. Скольких смертей простых людей можно будет избежать, если гнида сдохнет раньше срока, не счесть.
Я набрал из-под крана в операционной воды в ведро и начал методично мыть помещение. Нельзя, чтобы у сестры Марии оказались ко мне хоть малейшие претензии. Тогда она попросту заменит меня на другого капо, более усердного, а я уже понял, что здесь, в лазарете для умеющего слышать человека открывается просто кладезь бесценных сведений.
Так что через полчаса, когда медсестра заглянула в операционную, там все блестело и сияло, насколько это было возможно.
Мария довольно осмотрела помещение, кивнула и сказала:
— Пройди в каморку в конце коридора. Там для тебя лежит колбаса, сыр и хлеб. И стакан пива. Можешь перекусить. Потом возвращайся, дам тебе новое задание.
Я поплелся по коридору в указанном направлении. На периодически встречающихся дверях надписей не имелось, лишь на одной висела медная табличка с выгравированным именем: «Dr. Rimmel», а напротив кабинета у окна стояла деревянная лавочка для посетителей, но я, разумеется, заглядывать внутрь не стал. Сам доктор из кабинета не показывался, и встречаться с ним у меня не имелось ни малейшего желания.
Каморка оказалась небольшой кладовой, где в закрытых на замки стеклянных шкафах на полочках стояли всевозможные баночки, лежали таблетки в пачках, шприцы, перевязочные бинты и прочие медицинские препараты. Но пытаться открыть один из шкафов я не стал — сразу заметят. Хотя людям в бараках эти препараты нужны были, как глоток воды в пустыне.
Посреди комнаты я увидел простой деревянный табурет, а на нем, как и пообещала Мария, лежал тряпичный сверток с продуктами и стояла кружка слегка выдохшегося кислого пива.
В животе громко заурчало, организму опять требовались силы. Я набросился на скромный обед и умял его за несколько минут, не забыв запить пивом.
От Зотова я слышал рассказы о людях, которые предпочитали умереть, но не брали еду из рук врага, даже столь скудную, как в лагере. Это было их право и выбор. Они предпочли погибнуть с честью, я же всеми фибрами души желал своими руками уничтожить это место, а для этого руки должны были быть сильными, плечи — крепкими, а ноги — неутомимыми. Слабому здесь не выжить, а значит — все условности в сторону. Еда — это жизнь.
Перекусив, я вышел из каморки и обратил внимание на единственную двойную дверь, столь широкую, что в нее без проблем можно было бы заехать верхом на лошади.
Убедившись, что рядом никого нет, я толкнул створку, и она со скрипом отворилась. В просторном помещении почти ничего не имелось, лишь стояли два больших резервуара, до верха наполненных водой. К каждому из них была приставлена двухступенчатая лесенка, по которой легко можно было подняться, чтобы перелезть через борт и оказаться внутри.
Я подошел поближе. В чанах, похожих на гигантские ванны, плавали крупные куски льда. Тронув поверхность воды рукой, я убедился, что она обжигающе холодная, почти нулевая.
Понятно, именно здесь и проводили опыты по гипотермии.
