— Если повезет… — эхом откликнулся Джугашвили. — Что ты хочешь от меня, Дмитрий? Почему говоришь со мной столь откровенное?
— Нужно устроить массовый побег, — я впервые высказал вслух свою идею, казавшуюся безумной, нереалистичной… но смелость города берет. — Иначе все, кто сейчас находится в лагере, погибнут.
Яков не рассмеялся над нелепостью этого предложения — уже хорошо.
— Считаешь, это возможно?
— Да, если все сделать правильно и вовремя, то возможно. Но времени на подготовку мало.
— Я тебе зачем?
— Имя, точнее, твоя фамилия, — я не стал врать, — сын Сталина — это не обычный заключенный. Это даже не генерал и не маршал, это символ, за которым пойдут на смерть многие.
— Допустим, — согласился Яков, — но одной фамилии мало.
— Есть люди, их много здесь, они сумеют все организовать. У них есть оружие. Но нужен формальный лидер.
— Только формальный? — я чувствовал, что он недоволен, но ничего иного предложить не мог.
— Пока, да. А дальше, кто знает…
Яков замолчал, обдумывая мои слова. Я прекрасно понимал, что в его душе сейчас происходит борьба. На свою жизнь он уже плюнул, но теперь внезапно появился шанс на то, что отец простит его, если узнает о той роли в восстании, которую я предлагал. И не просто простит, а оценит по-достоинству. Сталин был сложным человеком, и заслужить его одобрение было непросто.
— С кем мне нужно связаться?
— Георгий Зотов, тридцатый барак. Расскажи ему все, что услышал от меня. Он объяснит, что делать дальше.
— Хорошо, я сделаю это. Но сначала ответь: зачем ты вернулся в лагерь? Почему не ушел с беглянками? Тебя ведь не выпустят из карцера, и в восстании ты уже ничем помочь не сможешь. Ты — мертвец, хотя еще жив и дышишь. Ведь ты это осознаешь?
Он был прав, но лишь отчасти. Не считал я, что все настолько безнадежно, и, как обычно, просто верил в свою звезду, надеясь на лучшее.
Теперь наступала самая зыбкая часть моего рассказа. Сказать ему, что я знаю будущее? Нет, сразу посчитает за сумасшедшего. Выдать знание за некие видения? Еще хуже. Яков — материалист и коммунист, поднимет меня на смех. Но требуется донести до него всю важность задуманного мной.
— Тут в лагере находится один человек, — осторожно начал я, старательно подбирая слова, — украинец по национальности, он находится на особом положении.
— Предатель? — сплюнул на пол камеры Яков. — Перебежчик?
— Враг, — согласился я. — Очень опасный враг. Украинский националист, противник советской власти. Он должен быть ликвидирован.
— Как его зовут? — спросил лейтенант.
— Степан Бандера.
— Я слышал это имя, но он один из многих. Тут в Заксенхаузене сидит довольно много националистов, какую опасность представляет именно этот человек?
— Из него сделают символ, знамя, под которым соберутся все, кто и сейчас, и в будущем будет представлять опасность для нашей родины. Поверь мне, этот человек должен быть уничтожен, и чем раньше, тем лучше.
В моем голосе было столько внутренней убежденности в собственной правоте, что Яков проникся.
— Понял тебя. И передам все Зотову. Завтра меня заберут из карцера, и я сумею с ним связаться. А теперь отдыхай! Желаю тебе дожить до утра…
Я тоже очень на это надеялся.
К своему собственному удивлению, этой ночью я выжил. Более того, с утра чувствовал себя уже гораздо лучше. Подарок от неизвестного отправителя — моя способность регенерировать — стал работать все лучше и лучше.
Сначала я пытался действовать по совету Якова, ходил по камере, приседал, делал упражнения, но через некоторое время выдохся настолько, что едва соображал. Тогда я сел на каменный пол, прислонившись спиной к стене, и сделал то, что нельзя было делать ни в коем случае — задремал.
Полагаю, любой другой человек никогда бы больше не проснулся. Холод и раны убили бы вернее пули.
Я же очнулся через три часа в прекрасном расположении духа. Холод меня не тревожил, наоборот, мне было вполне тепло и комфортно, будто мое тело излучало столько энергии, что могло разгонять мороз вокруг. Истерзанная спина почти не болела, покрывшись розовыми шрамами. На плече, где мне срезали кожу, за ночь наросла толстая корка. Только вырванные ногти на левой руке слегка беспокоили, но и там наросла корка, и болело не настолько сильно, чтобы задумываться об этом.
С одной стороны, подобная работа моего организма не могла не радовать. Там, где другой провалялся бы в постели несколько недель, мне хватило короткого сна. С другой же стороны, фон Рейсс обязательно обратит внимание на мою исключительную способность, и что он сделает потом, даже я не мог себе представить.
Якова уже увели из его камеры, и больше мы не увиделись. Но я сказал ему все, что хотел, и надеялся, что, проснувшись с утра, он не посчитает ночной разговор предсмертным бредом и нелепыми иллюзиями потерявшего разум бедолаги, а отнесется к информации с полным пониманием ее важности.
Зотов не знал моего настоящего имени, а Джугашвили я его сообщил с той целью, чтобы повысить собственную значимость в его глазах, да и в глазах генерала Маркова, к которому эти сведения непременно попадут.
