Восемь женщин и пятеро детей, тесно прижавшись друг к другу, сумели укрыться под сеном и со стороны были не видны. Конечно, любая проверка их легко обнаружит, но бауэр поведет повозку обходными дорогами, и даст бог, они доберутся до места.
Я проводил их взглядом, а потом пошел в направлении лагеря. По моим прикидкам, идти оставалось километров десять — пятнадцать.
Сдержит ли Вернер слово, сможет ли спасти женщин и детей? И Настю?
Несмотря на мои слова, я чувствовал, что в душе у меня все еще остались чувства к этой девушке. Она была первой, в кого я влюбился в морозном Челябинске, и я пронес это чувство сквозь годы. Любовь моя была простая и наивная. То были и чувства офицера, погибшего в далеком будущем, и почти детские эмоции Димки, который не дожил до момента первой взаимности. И все сплелось, запуталось, перемешалось в моей душе. Но одно я знал точно: Настя была и останется особенным человеком, за которого я отдам свою жизнь, если понадобится. Но уйти с ней я не мог. Есть вещи важнее личных эмоций. Я мог изменить будущее в лучшую сторону, я один мог это сделать, и этим спас бы тысячи… нет, миллионы жизней. А значит, я уже не принадлежал себе. Я стал элементом в этой новой истории, своего рода заводным ключом, который может запустить весь механизм, заставив его сработать в этот раз иначе. И если я мог это сделать в теории, значит, обязан был осуществить на практике. Получается, и говорить не о чем.
К Заксенхаузену я добрался почти в полночь.
На подходе к лагерю, понимая, что меня ожидает, я устроил тайник в лесу сбоку от дороги, куда спрятал микропленку. Тут никто не найдет, и лишь я буду знать правильное место.
Я медленно шел по дороге, обдуваемый всеми ветрами, запорошенный снегом, пока не попал в луч прожектора с одной из вышек.
— Стоять! Не двигаться!
Я поднял руки вверх и замер на месте. С дозорными лучше не шутить, расстреляют при малейшем намеке на неподчинение.
Из ворот выскочили несколько эсэсовцев с винтовками в руках.
— Капо Шведов! — прокричал я, наблюдая за их стремительным приближением. — По приказу штурмбаннфюрера Крюгера!
Не помогло.
Первый же солдат сходу ударил меня прикладом в живот с такой силой, что я тут же согнулся от боли пополам.
Вторым ударом меня бросило в полное небытие.
— Кто твой связной в лагере? — удар плетью со стальными нитями резко ожег мне спину.
Алекс фон Рейсс проводил допрос собственноручно, лишь один из солдат-эсэсовцев помогал ему, подавая инструменты. Сейчас дело дошло до плети. До этого были клещи, которыми у меня вырвали три ногтя на левой руке. Раскаленный прут, оставивший на моем теле несколько пульсирующих болью отметин. И обычный хирургический скальпель, срезавший изрядный кусок кожи на левом плече.
— Господин рапортфюрер, — я едва мог говорить, слова терялись во рту, зубы скрипели, — я ничего не знаю… я еле уцелел и вернулся в лагерь… прошу, поверьте мне!..
Фон Рейсс смотрел на меня презрительно, как солдат на вошь, мои слова попросту проигнорировал и продолжил кричать прямо в лицо:
— Кто отдал приказ помочь бежать заключенным? Кто координировал удар по каравану? Отвечай, свинья! Скажешь правду, умрешь быстро!
— Я говорю правду, господин рапортфюрер…
Удар, еще удар. Сколько боли может вытерпеть человеческое тело? Каковы пределы физических возможностей организма? Я думал, что никогда этого не узнаю лично. А, вот, довелось…
Допрос шел уже третий час, и пока я держался. Правда, несколько раз сознание плыло, но ледяная вода, которую плескал мне эсэсовец в лицо, быстро приводила в чувство. При этом я прекрасно понимал, что до серьезных пыток дело еще не дошло. Это была просто разминка. Полагаю, фон Рейсс сам не до конца был уверен в том, что я причастен к случившемуся, поэтому не слишком усердствовал. Но он должен убедиться в моей невиновности на все сто процентов и поэтому будет продолжать выполнять свою работу, пока не запытает меня до самой смерти. Если же я выживу, то… что потом? Скорее всего, пуля в затылок, а тело — в крематорий. Самое легкое и привычное ему решение. Но до тех пор, пока остается шанс вытащить из меня сведения, убивать меня не станут.
Шансы выбраться из этой передряги живым я оценивал теперь, как минимальные. Дьявол! Если бы я не был столь самоуверен! Решил, что сумею отговориться, убедить в своей непричастности. Как же!
Теперь я клял себя, что не решился передать микропленку Насте. Пожалел ее, уберег от проблем. А если я погибну тут сегодня, никто и никогда не найдет тайник, и ценные сведения, добытые с таким трудом, попросту пропадут.
Сейчас бы я все переиграл иначе, но было уже поздно.
— С какой целью тебя заслали в Заксенхаузен? Кто твой командир? Как твое настоящее имя?
Вопросы он вбрасывал наугад, надеясь, что рано или поздно попадет в цель. И, надо признать, частенько попадал, сам того не ведая.
— Меня зовут Василий Шведов, я стрелок-радист, попал в плен в ноябре 1943 года…
— Молчать, тварь! Не врать!
Очередной удар плетью рассек кожу почти до кости. Если бы Рейсс захотел, я был бы уже мертв, но он растягивал удовольствие.
