— О бездна! — не сдержалась девушка. — Мы же не в шахматы играем! Вы нужны нам, Гриша. Вы и ваши мозги. Я предлагаю вам спасение. Вам и вашей матушке. Новые сияющие миры, новая интереснейшая работа… Чего же более?!
— Спасение… — Перельман неопределённо повёл плечом. — Я и мама… Как насчёт прочих?
— Во-первых, не только вы и ваша мама. Вы удивитесь, но гениев на этой планете не так уж мало. Насчёт же прочиху А прочие получат то, что заслужили. Свою кровно заработанную судьбу.
— Все шесть с лишним миллиардов?
— Да! Да, чёрт возьми! — окончательно потеряла терпение гостья. — «И пусть никто из обиженных не уйдёт»! Ведь так, кажется, сказано в одной вашей старинной книге?
— «И пусть никто не уйдёт обиженным». Маленькая, но радикальная разница. И как насчёт невинности младенцев?
И вновь она замолчала, глядя в остывающее сентябрьское небо. И в огромных глазищах отражалась такая тоска… вся скорбь еврейского народа, плюс народов, давно ушедших и нерождённых. Ещё чуть, и я в неё влюблюсь, холодно-отстранённо подумал математик. Красива, это бы полбеды, мало ли на свете красоток… Умна как чёрт, и всё насквозь видит…
— И всё же, хотелось бы услышать внятные аргументы, — вновь заговорила эльдар. — Вы же всё-таки математик.
— Аргументы… — Перельман помолчал. — Есть у нас тут один замечательный стих. Не стану приводить его целиком, всего две строчки. «Я была тогда с моим народом… там, где мой народ к несчастью был» Это написала женщина, Туи. Правда, в отличие от вас она не была бессмертной. Так что не уверен, что вы поймёте, при всём вашем уме.
И вновь она молчит, глядя в небеса неподвижным нечеловечьим взглядом. Что она там видит? Возможно, где-то там, невидимый ни для каких телескопов и радаров, гигантский звездолёт непостижимых Сеятелей уже готовит аппаратуру, чтобы положить конец этому безобразию, именуемому современной цивилизацией…
— И всё же подумайте, Григорий Яковлевич. Вы не сделали в этой жизни всего, на что способны. Вы можете ещё немало. Очень даже немало. Разве гений способен смириться с тем, что МОГ, но НЕ СДЕЛАЛ?
— Ну вот… Не поняли вы, Туилиндэ. Хорошо, попробую изложить проще. Теорема Пуанкаре, доказательство души и прочие мои работы имеют смысл лишь при наличии человечества. Нет человечества — нет ничего. Абсолютно ничего, понимаете? Как после «биг рипа».
Он помолчал.
— Я не хочу дарить вам свой талант, если человечество падёт. И не стоит пугать смертью. Для вас, бессмертных, это нечто ужасное. А для нас дело житейское… зачастую — просто избавление.
— Даже экстремальная Коррекция, если я верно понимаю суть, отнюдь не значит тотальный геноцид. Конец ЭТОГО Света… начало нового.
— Кого вы пытаетесь убедить, Туи? Концепция «перевёрнутой черепахи» известна вам столь же подробно, как и мне.
— Эта гипотеза до сих пор не имеет строгого общего доказательства. И я её не разделяю.
— Общего… Она имеет строгое доказательство для этой конкретной планеты. Да, очевидно, для поликультурального дотехнического человечества падение одной из цивилизаций было не смертельно. Ну сколько процентов площади суши они занимали, те Содом и Гоморра?
— Для человечества, насколько я понимаю, было отнюдь не смертельным даже падение Рима, занимавшего всю тогдашнюю Ойкумену.
— Пример неудачен. Он годится для древнего Рима. Но не для нынешнего глобализированного мира. И потом, если я верно понял, Коррекция — отнюдь не нашествие варваров.
Учёный криво улыбнулся.
— Не будет ещё одного шанса, Туи. Побарахтается перевёрнутая черепаха и сдохнет.
— Вы считаете себя умнее Сеятелей?
— Безусловно. Математика наука строгая, и формулы не лгут вне зависимости от личности их начертавшего. Ну хорошо… Богатейшие залежи самородных металлов и руд, поверхностные жилы антрацита, колодцы с нефтью — где это всё? Ничего этого давно нет, Туи. Добывать же нефть со дна океана и копать километровые шахты, чтобы добраться до ещё не выработанных руд — задача для примитивных дикарских технологий непосильная. И как только запасы рельсов иссякнут… Кстати, вы будете смеяться, но даже возврат в каменный век ныне достаточно проблематичен. Все крупные кремневые желваки пущены в ход ещё в неолите, не говоря уже о мамонтах и бизонах.
— Практика свидетельствует, что хомо сапиенсы как вид чрезвычайно изворотливы, когда дело доходит до выживания.
— Нет, Туи, нет. Не хомо сапиенсы как вид. Это ЛЮДИ весьма жизнестойки. Люди в человеческом обществе… хотя бы на уровне первобытного рода-племени. Где есть мамы-папы, братья и сёстры. Где сам погибай, а друга выручай. Каннибалы, прошедшие перековку в руинах мегаполисов и привыкшие рассматривать ближнего своего прежде всего как ценный пищевой ресурс такими качествами обладать не будут. Перспектива подобного, с позволения сказать, «общества» совершенно однозначна. Обратная демографическая регрессия, и твёрдый нуль в итоге.
— Понятно, — вздохнула Туилиндэ, поднимаясь. — И всё же не торопитесь с отказом, Гриша. Не торопитесь умереть навсегда.
Она надела зеркальные очки, пряча за ними свои невероятно-распрекрасные огромные глазищи.
— Я вас ещё навещу. До свидания.
