Черные звезды полностью

«Я начал писать эту повесть в 1956 году, студентом Московского энергетического; окончил в 1958-м, молодым инженером в Киеве. Она имела успех:: массовые издания, переводы на пять языков (украинский, чешский, словацкий, сербский, хорватский), благожелательные отклики прессы; даже премия какая-то досталась. Сделала мне имя.

Потом пошли другие времена, другие интересы: я о ней забыл. Перечитал только недавно, подбирая состав Избранных Произведений. Более с позиций: что здесь надо изменить или выбросить?.. И — налетел на такое, что эти деловые намерения сразу выветрило:

…между написанием “Черных звезд” и чтением их в 1993 году случились две крупнейшие ядерные катастрофы: Тримайл-Айлендская в США (1979) и наша Чернобыльская. И обе они… не сказать: описаны, — но вполне определенно отражены в повести! Одна именно в Штатах (хотя я был волен в выборе страны), другая на Украине, на Днепре.

Что-то, видимо, есть провидческое в работе писателя-фантаста; даже без мистики, вытекающее просто из глубокого изучения темы. Ведь за 20-30 лет до событий писалось.

Другой глубинно важный момент повести: сама проблема Нейтрида — ядерного “изолятора”, также необходимого во всех атомных делах, как обычная изоляция в электротехнике. “Да, мы думаем над таким материалом”, — солидно кивали физики из закрытых НИИ, писавшие отзывы на рукопись. Думают они и по сей день — и за рубежом тоже. Между тем и помянутые катастрофы, и то, что человечеству несмотря на них не ответреться от использования ядерной энергии, показывает возросшую актуальность этой проблемы.

Вот это главное, читатель. А то, что в повести окарикатурены американские военные и бизнесмены — ерунда, отнеситесь спокойно. Как еще мог бы вывести их в 50-х я, молодой советский парень: я был убежден, что они такие и есть. А мы хорошие. (Кстати, я до сих пор подозреваю, что мы все-таки хорошие — только невезучие). Переделывать же в духе времени, подстилаться под нынешних “идеологов”, самоуниженно возносящих Запад и США, — это не для меня. Пусть остается как есть.

Так что воспринимайте эту повесть и как фантастику, и actuality, и даже как часть истории нашей — всё вместе.»

Рассвет угадывался лишь по тускнеющим звездам да по слабому, похожему на случайный сквознячок ветерку. На юго-западе, за деревьями, гасло зарево зашедшей луны. В саду, где стояли павильоны Полтавской гравиметрической обсерватории, было тихо и сонно. Степан Георгиевич Дрозд, младший научный сотрудник обсерватории, человек уже в летах, даже задремал на крыльце своего павильона.

Сыроватый предрассветный ветерок смахнул дремоту. Степан Георгиевич зябко повел плечами, закурил и посмотрел на часы. Сегодня ему предстояло измерить точную широту обсерватории — это было необходимо для изучения годичных качаний земной оси, которыми Степан Георгиевич занимался уже три года.

Зенит-телескоп был приготовлен и направлен в ту точку темно-синего неба, где под утро, в 6 часов 51 минуту, должна появиться маленькая, невидимая простым глазом звездочка из созвездия Андромеды; по ее положению измерялось угловое отклонение широты. До урочного часа оставалось еще двадцать минут — можно было не спеша покурить, поразмышлять.

Павильон отстроили недавно — большой, настоящий астрономический павильон с каменными стенами и раздвижной вращающейся крышей. До этого наблюдения проводились в двух дощатых павильонах, похожих на ларьки для мелкой торговли. Молодые сотрудники так и называли их пренебрежительно: “ларьки”. Степан Георгиевич посмотрел в ту сторону, где среди деревьев смутно виднелись силуэты “ларьков”. Да, работать в них было плоховато, особенно зимой: продуваются насквозь! Да и рефракторы в них стоят маленькие, слабосильные… Не то, что этот.

Степан Георгиевич был склонен гордиться новым мощным телескопом: ведь он почти целый год сам собирал, рассчитывал и заказывал линзы. “Конечно, не как в Пулково, всего двухсоткратное увеличение, но для наших измерений больше и не нужно. Зато не искажает”.