Хорошо, спасибо. — Туровский кончил записывать и поднял глаза на разноцветные огоньки мнемосхемы. Тут же сорвал трубку радиосвязи: — Двенадцатый, Двенадцатый, вызывает Первый. Двенадцатый, слышишь? А, ты уже на связи! Хорошо, что на связи. Дуй на Витебский проспект. В квадрате бэ-шесть по улитке восемь еще один лежит. Между скамейкой и мусорной урной. Двенадцатый, как понял?.. Да, между скамейкой и урной…
Подполковник Киселев терпеливо дождался окончания важных переговоров и уточнил:
— Индийский, что ли?
— Цейлонский. Чтобы улучшить вкус, цейлонцы додумались при переработке чайные листья в золотой фольге нагревать. Можете себе представить?
Подполковник присвистнул.
— Золотой чаек, значит, пьем?
— Выходит, так.
— Слушай, Туровский, а что это за народ — цейлонцы? По-моему, они правильно не так называются. Цейлон — это что?
— Остров… Милиция. Дежурный слушает… Киоск «Роспечати»? Стекло разбито? Вы видели, кто разбил?.. Ну, а что вы нам звоните? В «Роспечать» нужно звонить.
Подполковник сделал очередной глоток и с наслаждением закурил.
— Да, Туровский, с твоим чаем «съесть» сигаретку не хуже, чем с пивом. Ты мне напомни, страна-то там как называется?
Не Цейлон же.
— Шри Ланка, Алексей Ильич. Столица — Коломбо, я на пачке прочел.
— Вот! Вот теперь я вспомнил, что за народ там живет. Ланкийцы! Ланкийцы и тамилы. Ланкийцы держат власть, а тамилы ведут с ними партизанскую войну.
— Но это не мешает производству лучшего в мире чая, — заметил майор.
— А ты Чечню вспомни. Там — война.
А вокруг — мир. Что до войны чеченцы производили ценного для страны? Ничего. Кроме фальшивых банковских авизо.
Я думаю: тамилы ничем не лучше. Бездельники, жулики и забияки.
— А знаете, Алексей Ильич, как демократы войну в Чечне окрестили? Ментовская война!
Глаза на полном лице подполковника озарились недобрым огнем. Он сказал себе под нос:
— Суки. Все бы им опоганить. Ничего.
Мы еще поквитаемся с господами демократами.
Туровский расслышал. Понял, что шефа захлестнули эмоции, и последние слова явно не для посторонних.
— А что, Алексей Ильич! Мы ж там с вами два месяца оттрубили. Много мы армейских частей видели? Повсюду ОМОН. Потому что главный застрельщик войны до победного конца был наш министр.
— Бывший, — процедил сквозь зубы Киселев. — Хорошие люди у нас в руководстве не задерживаются.
— Милиция. Дежурный слушает… На какой станции? Так что же вы в отделение милиции прямо в метро не зашли?..
Где стоит этот, как вы его называете, портфель… Да-да, не портфель, а саквояж?
Прямо у подножия? Сообщение принято.
Спасибо… Алексей Ильич, в метро, на Собчаковской кем-то оставлен саквояж.
Прямо у пьедестала памятника Собчаку.
Гражданин уверен, что террористы подложили бомбу.
— Блин! — выругался подполковник Киселев. — Тяжелый день — понедельник. Немного мы с тобой до вторника не дотянули. Считанные часы остались. Черт дернул Чечню вспоминать!
— Вот всегда так, — сокрушенно промолвил майор. — Начинается все с хорошего чая, а заканчивается бомбой в метро…
Подполковник глянул сурово. Мол, хватит антимонии разводить. Приказал:
— Давай так. Свяжись с Собчаковской, чтоб охрану выставили. Чтоб никто хренов саквояж не ворохнул. Я пойду саперов организую и начальству доложу.
Пускай решают. Будем движение поездов приостанавливать, как в прошлый раз, или нет? Пассажиров будем эвакуировать или как?
— И вообще, общественность будем оповещать или что? — поддакнул майор Туровский, а после нажал нужный рычажок, снял нужную трубку и сказал: — Собчаковская? Дежурный. Значит так, старший лейтенант. У подножия Собчака встань лично… Нет, Собчак хоть и из цветных металлов, но его никто пока выкрадывать не собирается. Там саквояж с часовым механизмом. Жди саперов…
Как — чей след? Слушай, ты мне глупые вопросы не задавай. Я тебе не комиссар и не политрук. Чей может быть след? Чеченский, конечно…
Звуки неслись именно из той камеры, в которую Кофи упрятал Василия Константиновича. Вождь выплюнул кровь и хищно облизнулся. Язык покрылся мукой. Мука смешалась с кровью. Во рту образовалось тесто.
Кофи механически его проглотил. «Кофи!» — разобрал он свое имя. В ответ он прокричал, едва не касаясь окровавленным ртом белой двери холодильника:
— Ну что, чучело, живой еще? Я тут регулятор температуры повернул вправо.
Долго мучиться не придется.
— Хорошо, я умру, — раздалось очень глухо, как из подземелья. — Скажи только, за что ты убиваешь Кондратьевых?
Вождь оскалился. "Странный вопрос!
И правда хорошо, что этот белый не подох сразу. Поговорим". Он крикнул:
— Неужели не догадываешься?
— Нет! — прозвучал ответ.
— Ну так знай теперь. По закону моего народа за убийство матери сын должен уничтожить всю семью убийцы до третьего колена!
Василию Константиновичу словно стало теплее в двадцатиградусный мороз.
Тайна отступала. Его семья — жертва чудовищного недоразумения!
— Я никогда не убивал женщин.
— Нет, ты убийца. Твой сын показывал французский нож. Этим ножом ты зарезал мою мать в лесу в стороне Абомея. —г— Вождь выплюнул кровь, которая непрерывно продолжала набегать. — Это было двадцать пять лет назад. Настал час расплаты.
