– Все это касается меня в той же степени, что и тебя. Ты просил меня поискать информацию о семье Оливьер. Я изучил все, что можно было найти, в торговом реестре и реестре недвижимости. Все имущество, записанное на фамилию Оливьер, было продано за бесценок в семидесятые годы; не осталось ничего, кроме одного объекта недвижимости, числившегося за одной из их фирм, скорее всего из тех, что служили прикрытием для всяких сомнительных дел. Теперь это здание пребывает в плачевном состоянии. И угадай, где оно находится. Это особняк, стоящий на улице Мануэль Ирадьер, неподалеку от Сан-Антонио.
– Тот, что напротив церкви Кармелиток?
– Именно. Муниципалитет хочет его купить, но, по-видимому, имеются некоторые проблемы с тем, чтобы признать его историческим зданием. Там хотят построить бутик-отель, но для этого потребуются долгие бюрократические согласования. Соседи давно жалуются на ветхое состояние дома, на проникающих оттуда вредителей, на возможное обрушение балкона на главном фасаде – ведь, несмотря на установленные подпорки, это рано или поздно произойдет, хотя, конечно, там все обнесено забором, так что никто, скорее всего, не пострадает.
Я посмотрел на брата, доедая свой салат из помидоров с дедушкиного огорода. Они были невероятно вкусны сами по себе, даже без оливкового масла и соли.
– Но ты почему-то улыбаешься… – заметил я, с нетерпением ожидая продолжения.
– Потому что сейчас будут хорошие новости, и всё благодаря дедушке и его легендарной общительности.
– Я знаю сторожа этого особняка, Хустино. Он из Вильяфриа, парнишка из семьи Эрмохенеса.
– Парнишке семьдесят лет, – пояснил мне Герман.
– Ну да, – пожал плечами дедушка, с аппетитом доедая последний ломтик яблока, и продолжил: – Он работает неполный день, так что я зашел к нему в Вильяфриа.
Это было так похоже на дедушку – отправиться пешком в деревню за два километра, чтобы с кем-то поговорить…
– Да, зачем звонить по телефону, правда? – сказал я.
– Если он был внутри дома, то все равно не смог бы ответить, потому что там не ловит связь. А мне ничего не стоило подойти… В общем, я поговорил с этим парнем; завтра мы заберем его на машине и поедем поглядим чуток на этот дом. Не знаю, есть там что или нет, – это уж тебе, как полицейскому, будет виднее.
Я, поблагодарив дедушку, согласился.
Мы закончили ужин молча, с чувством некоторого облегчения. Нами завладело ложное ощущение того, что мы могли что-то контролировать – как будто в наших силах было не допустить, чтобы все, казавшееся нам всегда незыблемым, вдруг ускользнуло от нас, как песок сквозь пальцы.
Мы с Германом поднялись, убрали со стола и принялись мыть посуду, отправив дедушку спать, несмотря на его протесты.
Когда мы убедились, что он уснул и до кухни стал долетать его храп, Герман решился наконец заговорить; я тем временем вытирал полотенцем мокрые тарелки, которые он мне подавал.
– У меня голова идет кругом, Унаи. Я искал в реестре всех женщин по имени Марта Гомес. И это какой-то кошмар: их сотни, родившихся в эти годы.
– Да, я уже знаю: это было первое, что сообщила мне Эстибалис, когда я попросил ее навести справки. Их были тысячи, Герман, тысячи женщин, родившихся по всей Испании, с этим именем и фамилией. Они настолько типичны, словно были взяты наобум для создания фальшивой личности, – удрученно произнес я и опустился на стул перед пустым столом, после того как убрал последнюю тарелку в шкаф.
– Ты ведь понимаешь, что у нас, в сущности, ничего нет? – продолжал Герман. – Два грустных фото, имя, фамилия, дата смерти… и ниша, предположительно занятая ее останками. В чем я уже сомневаюсь – неудивительно, если она окажется пустой. Ты уже задумывался о возможности получить разрешение суда на эксгумацию тела для проведения генетической экспертизы?
«С первого момента», – мысленно согласился я.
– Пока еще рано об этом говорить, – вслух возразил я брату из какой-то инстинктивной осторожности. – Скажи мне, только честно: тебе важно, кто произвел меня на свет? Лично для меня не имеет значения, у кого ты родился.
Герман некоторое время обдумывал свой ответ. Потом он взял стул и сел рядом со мной.
– Насколько я понимаю, у всего этого есть три возможных исхода: либо мы получаем подтверждение, что являемся родными братьями по отцу и по матери, как всегда считали. Либо выясняется, что ты сын другой женщины, а Марта Гомес – моя мать, вырастившая тебя как своего сына. Либо мы оба – дети этой загадочной Итаки Экспосито и нашего отца. Так что в любом случае мы с тобой братья как минимум по отцу. Но, скажу тебе откровенно: даже если б это было не так, мы выросли братьями и я не могу представить себе брата лучше, чем ты.
– Я думаю то же самое, – задумчиво сказал я. – Ты для меня не просто «какой-то» брат, доставшийся мне по воле случая, – ты тот самый брат, который должен был родиться, другого и быть не могло. Даже твое имя, Герман, у меня всегда ассоциировалось со словом «брат» [11].
Мне и в голову не приходило думать о Германе как-то иначе.
