Черный человек полностью

– Хорошо, значит, мужское начало и иерархия поставили человечество в определенные социальные условия, отбраковали самых непредсказуемых, социально опасных типов и обеспечили стабильную почву для того, чтобы тысячелетия спустя женское начало стало править с толикой цивилизованной добропорядочности. Позиция вашего имама такова?

Севджи кивнула:

– Это близко и к позиции Вальпур. И к позиции современного суфизма тоже, поскольку он олицетворяет непрерывное откровение.

– Однако недовольство вроде как понятно, правда же? – усмехнулся Явуз. – «Спасибо, парни, вы проделали великолепную работу, учитывая ваши гендерные ограничения, а теперь за дело возьмемся мы». Думаю, сложно вообразить, что шахада это проглотят.

– Ну так, – пожала плечами Севджи, – они и не проглотили.

– Да, припоминаю, как в моем детстве по улицам ходили скандирующие толпы. – И Явуз забубнил на повышенных тонах: – «У мужчин есть власть над женщинами, потому что им дал ее Аллах». И так далее.

Севджи фыркнула:

– Все то же старое надоевшее дерьмо.

– Насколько мне помнится, это старое надоевшее дерьмо из Корана. Разве в Нью-Йорке Коран уже не является важным атрибутом ислама?

– Очень смешно. Разве исторический контекст уже не является важным атрибутом мыслящего человека в Стамбуле?

Новый смешок. Казалось, Явуз избавился от недавно накатившего стыда по поводу принадлежности к мужскому полу.

– В Стамбуле, конечно, является. Но к юго-востоку отсюда, причем даже не слишком далеко, мыслящие люди довольно сурово относятся к этой идее. Кстати, судя по тому, что я слышал, незачем ехать слишком далеко к юго-западу от Нью-Йорка, чтобы обнаружить ту же картину.

Она рассмеялась:

– Верное замечание. Марсалис говорил, что вы рассматриваете эти вопросы в своей диссертации. Сходство США до Раскола и Турции, что-то вроде этого, да?

– Психологические параллели в турецком и американском национальном самосознании, – с глумливым пафосом, которому противоречила скромная жестикуляция, продекламировал Явуз. – Конечно, все не слишком просто, но очевидное сходство все-таки существовало. Оба национальных сознания, такие ярко выраженные и негибкие, базировались на весьма неглубокой культурной почве. Оба этих секулярных – согласно конституции – государства кусал за пятки возмущенный фундаментализм. В обоих существовал заметный культурный зазор между городом и селом. В обоих сложились непростые отношения с Новой Математикой, в обоих пытались отбить атаку на маскулинность при помощи драконовских законов, регулирующих оборот медикаментозных средств и самоуспокоения. Вы знаете, что эта страна тоже могла развалиться на части, как это произошло с США, если бы Европа не дергала тут тайком за нужные ниточки.

– Непохоже, чтобы вы были особенно за это благодарны.

Турок вздохнул:

– Да, я знаю, хотя, наверно, и следовало бы. Точно не хотелось бы, чтобы фанатики шахада рыскали тут по улицам и побивали камнями моих дочерей, если бы те вышли без сопровождения или не были по самые глаза завернуты в тряпье. Но все равно не слишком-то весело знать, что твоя страна – всего лишь новый задний двор для кучки забугорных циников периода постимпериализма.

– Теперь вы говорите почти как патриот.

– Ошибочное впечатление. – Он угрюмо покачал головой. – Карл рассказал вам, что, до того как получить нынешнюю работу, я преподавал в тюрьме?

– Он упоминал об этом.

– Ну, в общем, турецкая пенитенциарная система – штука довольно неприятная. Я видел слишком много шрамов от пыток на телах политзаключенных, чтобы остаться патриотом. Мне кажется, всякий, кто гордится своей страной, либо бандит, либо пока недостаточно хорошо изучил историю.

– Здорово сказано, – улыбнулась в свой салеп Севджи. – Значит, вы думаете, что США могли сохранить свою целостность тем же способом, что и Турция? Я имею в виду некую внешнюю силу, которая оказывала бы на них давление.

– Нет, не обязательно. – Произнося эти слова, Явуз непонятно почему выглядел грустным. – Я в том смысле, что у вас имелся нерешенный правовой вопрос, которого у нас никогда не было. Два века культурных трений с южными штатами, обид, религиозного негодования, межрасового напряжения. Трещины были довольно глубоки. Да еще законы, регулирующие фармакологию, которые не позволяли маскулинности сдавать позиции так же быстро, как в других местах.

Он поставил кружку на прилавок, откинулся назад и выставил перед собой раскрытые ладони, как будто собирался поколдовать.